Вадим Юрьевич Панов 
Последний адмирал Заграты

Герметикон – 1

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=601015
«Последний адмирал Заграты»: Эксмо; Москва; 2011
ISBN 978-5-699-47364-9
Аннотация

Давно затерялся в глубинах Пустоты Изначальный мир, и память о нем сохранилась только в древних легендах. Эпоха сменяла эпоху, возникла и рухнула великая Империя, достижения алхимии позволили летать сквозь Пустоту и вновь связали расселившихся по Вселенной людей.
Но ничто не в силах побороть извечное стремление к власти и наживе. И когда в пустынях Заграты были обнаружены несметные запасы нефы, планета погрузилась в кровавую пучину бунта и гражданской войны. А в эпицентре этой безумной круговерти оказался межзвездный скиталец Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур — адиген из рода даров, командор Астрологического флота и бамбадао.

Вадим Панов
Последний адмирал Заграты

Пролог,
в котором, как это часто бывает, медленно проявляются контуры будущего, но никто понятия не имеет, каким оно окажется 

— «…таким образом, любезный кузен, я настоятельно рекомендую принять мой план мирного раздела Заграты и согласиться с тем, что на юге континента будет создано Инкийское королевство. Его столицей я вижу Зюйдбург. А его властителем — себя. В дальнейшем ты можешь рассчитывать на крепкую дружбу…»
— Наглец! — не сдержался генерал Махони.
Командующий королевскими вооруженными силами славился взрывным характером и далекими от идеала манерами. Он искренне считал, что зычный голос, крепкие словечки и умение по малейшему поводу выходить из себя являются качествами настоящего полководца. К сожалению, базировалась эта вера лишь на мемуарах военачальников, которые молодой Махони тщательно штудировал в дни романтической юности — настоящий боевой опыт у генерала отсутствовал.
— Я считал, что Нестора придется расстрелять, как человека чести! А теперь вижу, что он должен болтаться на веревке, как подлый разбойник! Да! Именно на веревке! Пусть обделается перед смертью.
Остальные сановники встретили выпад бравого Махони молчанием. Никто не поддержал генерала, что неприятно кольнуло наблюдавшего за их реакцией короля. Никто не выразил желания лично вздернуть Нестора или хотя бы оплатить веревку.
«Надеюсь, им помешало хорошее воспитание, — угрюмо подумал Генрих II. — Воспитание — и ничто иное».
Неприятная пауза затягивалась, и король едва заметно кивнул секретарю, приказывая продолжить чтение.
— «Считаю также, любезный кузен, что наши подданные пролили достаточно крови и дальнейшее противостояние способно погубить Заграту. Зато плечом к плечу мы приведем наш славный мир к процветанию…»
— Достаточно!
Нестор дер Фунье составил послание в форме личного письма, адресованного «любезному кузену», и ни разу не упомянул официальный титул Генриха. Такое обращение само по себе являлось оскорблением, но на фоне остальных деяний мятежного адигена эта дерзость казалась незначительным штрихом.
— Теперь мы точно знаем, чего он добивается, — обронил Стачик, генеральный казначей Заграты. — Маски, так сказать, сброшены, и пути назад нет.
Произнеся эту фразу, Стачик опустил взгляд и хрустнул длинными пальцами. Ему не хотелось ничего говорить, однако воцарившаяся в кабинете тишина угнетала казначея сильнее, чем необходимость начинать неприятный разговор.
— Мы знали его цель с самого начала, — скрипнул генерал Джефферсон, толстый начальник загратийской полиции, обладающий уникальной способностью потеть при любых обстоятельствах, даже на лютом морозе. А поскольку в королевском кабинете было душновато, голубой мундир главного полицейского давно стал черным под мышками. — Нестор дер Фунье рвется к власти.
— Как все адигены, — добавил премьер-министр Фаулз и томным жестом поднес к лицу надушенный платок — его раздражал простецкий запах Джефферсона.
— Я сам адиген, — хмуро напомнил Генрих II.
— Вы наш король, и вы загратиец. — Фаулз почтительно склонил голову. — А они — пришлые и всегда будут считать себя адигенами.
Знатью, стоящей выше всех по праву рождения.
«Ты — адиген, а значит, мир неважен, — вспомнил Генрих слова бабушки. — Ты всегда будешь первым».
«Я буду первым, потому что я — будущий король Заграты!» — Так он ответил тогда, взмахнув при этом игрушечной саблей. И сильно удивился, увидев на лице старухи улыбку.
— Ваш дед дал загратийским адигенам чересчур много прав, — развил свою мысль премьер-министр. — Сейчас, разумеется, мы не станем их беспокоить, но после восстановления порядка некоторые акты имеет смысл пересмотреть.
«Имеет смысл» — любимое выражение Фаулза. Лидер верноподданной монархической партии, которая вот уже двести лет, с тех пор как Георг IV даровал загратийцам парламент, уверенно выигрывала выборы, считал, что это словосочетание прибавляет сказанному веса. Он беспокоился о своем политическом весе гораздо больше, чем о государственных делах, потому-то и не забывал поливать грязью никогда и ни за кого не голосовавших адигенов.
— Адигены — зло, — кивнул Махони.
— Большинство из них лояльны короне, — напомнил потный Джефферсон.
— Чтобы испортить мед, достаточно одной паршивой пчелы.
— Значит, нужно эту пчелу раздавить, — полицейский промокнул лоб и скомкал платок в руке. — Пока не пришлось жечь весь улей.
А Генрих вдруг подумал, что жест Джефферсона мог быть красноречивее, агрессивнее. Чуть приподнять руку, чуть крепче сжать кулак, возможно — чуть потрясти им… Но начальник полиции скомкал платок, как нервная барышня, чей кавалер отправился танцевать с другой, и тем не порадовал короля.
— Время для бунта Нестор выбрал неудачное, — печально вздохнул генеральный казначей. — Экстренные закупки продовольствия истощили резервы.
— Потому Нестор и ударил, — объяснил Джефферсон, вытирая пот с толстой шеи. — Неурожай оставил без работы сезонных рабочих, многие от отчаяния сбиваются в разбойничьи банды…
— С которыми вы не в состоянии справиться! — не преминул кольнуть старого недруга Махони.
Полицейский тяжело посмотрел на военного, потом на короля, на лице которого все отчетливее проявлялось выражение неудовольствия, однако уклоняться от словесной дуэли не стал:
— Хочу напомнить, генерал, что Нестор вышвырнул ваши гарнизоны так, словно они состояли из котят.
Махони оказался готов к отпору:
— Те полицейские, которые сохранили верность короне, бежали впереди отступающей армии.
— Половина которой ушла к Нестору.
— Не половина, а четверть.
— Чем вы, безусловно, гордитесь.
— Присутствующим хорошо известно о тонкостях ваших взаимоотношений, синьоры генералы, — язвительно произнес Фаулз.
Премьер-министр заметил, что Генрих вот-вот впадет в бешенство, и поспешил сгладить ситуацию.
— У меня еще не было возможности вступить с Нестором в настоящий бой, — проворчал Махони, перехватив яростный взгляд короля.
— И радуйтесь, — буркнул Джефферсон.
Генрих со значением поднял брови, однако полицейский, к некоторому удивлению короля, его взгляд выдержал. Старый генерал сказал то, что думал, не оскорбил Махони, а напомнил об общеизвестном факте: у Нестора, в отличие от командующего королевскими вооруженными силами, с боевым опытом было всё в порядке. Его мечтали видеть в своих рядах лучшие армии Герметикона, однако дер Фунье решил заняться политикой…
— Армия должна получать денежное довольствие, а казначей решил сэкономить, — подал голос Махони. — Нестор банально купил наши войска.
— Хочу напомнить, что нам нужно было спасать северные провинции от голода, — торопливо произнес Стачик.
— А откуда деньги у Нестора? — осведомился Фаулз. — Он содержит наемников, подкупает наши войска, а это, знаете ли, весьма существенные суммы.
— Проблема не в том, что у Нестора есть деньги, а в том, что их нет у нас, — грубовато оборвал дискуссию король. Помолчал и бросил: — Я хочу понять ситуацию.
«Они растеряны, они в замешательстве, они не знают, что делать. Они справлялись со своими обязанностями в мирное время, но рассыпались, едва начались настоящие трудности. Они…»
«Они не адигены», — сказала бы бабушка, презрительно выпятив нижнюю губу. И Генрих мысленно согласился со старухой: «Да, не адигены».
И Джефферсон, и Стачик, и Фаулз, и Махони — все они обычные люди, волею судьбы занесенные на вершину власти. Превосходный исполнитель, ловкий интриган, прожженный популист и откровенный карьерист — полный набор политических портретов современности. И ни один, к сожалению, не обладает всесокрушающей уверенностью в собственных силах, которой славились чистокровные адигены.
«Эту уверенность должен вселять в них я…»
Тем временем секретарь раздвинул шторы, за которыми скрывалась огромная, во всю стену, карта континента, и Махони, поморщившись, отправился докладывать обстановку:
— Десять дней, которые прошли с начала мятежа, Нестор использовал с максимальной выгодой. Сейчас он полностью контролирует семь провинций левого берега Касы, вплоть до Урсанского озера, которое дер Фунье решил считать северной границей своего будущего королевства. — Генерал выдавил из себя презрительный смешок, однако, никем не поддержанный, поспешил стереть с лица наигранную веселость. — Наместники или примкнули к мятежнику, или были изгнаны. В некоторых правобережных провинциях тоже отмечены волнения, однако Нестор Касу не переходит…
— Не хочет или боится?
— Полагаю, ждет нашего хода, ваше величество.
«Ждет? Логично. Дебют за Нестором, теперь наша очередь. И, как ни печально, наш ход предсказуем…»
Король внимательно посмотрел на карту, мысленно разделив континент на две части, после чего уточнил:
— Инкийские горы?
— Полностью под властью Нестора.
— Выход к Азеанской пустыне?
— Тоже.
— Азеанская пустыня, ваше величество? — Фаулз не смог справиться с удивлением. — Какое нам дело до этой безжизненной местности?
— Это моя земля, — холодно объяснил Генрих, не отводя глаз от карты. — Разве нет?
— Именно так, ваше величество, — подтвердил Фаулз. — Просто в Азеанской пустыне никто не живет, вот я и подумал…
То ли Фаулз уже перестал считать южные провинции собственностью короны, то ли попросту не понимал, для чего кому-то может понадобиться бесплодная пустыня, ведь там нет избирателей…
— Главной потерей следует считать Инкийские горы, без руды которых наша промышленность…
— Главной потерей следует считать семь провинций, жители которых почти в полном составе поддержали мятежника! — рявкнул Джефферсон. — Проблема в людях, а не в горах!
— Но наша промышленность…
Король почувствовал нестерпимое желание выпороть Фаулза. На конюшне, разумеется, и чтобы все, как положено: вопли, слезы, свистящая плетка… Шеренга цивилизованных предков возмутилась: «Как можно?», и только бабушка выдала грустную улыбку: «Мысль хорошая, но запоздалая».
«Эх, бабушка, бабушка… Что бы ты сказала, узнав, что я потерял семь провинций за десять дней?»
В следующий миг Генрих пережил острый приступ жалости к себе, после которого пришла злость.
— Махони!
— Слушаю, ваше величество! — Генерал по-прежнему торчал у карты.
— Что у Нестора с войсками?
— По нашим оценкам, армия мятежников не превышает двенадцати тысяч человек, из которых около четырех тысяч — кавалерия. Примерно треть от числа составляют наемники, еще треть — наши войска, перешедшие на сторону Нестора, остальное — ополчение. Мобилизацию в захваченных провинциях Нестор не проводит, ограничивается добровольцами, но в них недостатка нет. — Махони злобно посмотрел на Стачика: — Денег у мятежника полно.
Генеральный казначей безразлично пожал плечами.
— Тяжелой техники у Нестора нет, и промышленность Зюйдбурга ее не даст, — продолжил генерал, не дождавшись хоть какой-нибудь реакции на свой выпад. — Южные заводы способны производить патроны, гранаты, холодное и стрелковое оружие, но артиллерия и уж тем более бронетяги им не по зубам.
Мог бы и не уточнять, поскольку артиллерию и бронетяги на Заграте никогда не производили. И захватить тяжелую технику Нестору было негде — вся она, включая и единственный бронепоезд, была сосредоточена в Альбурге, под зорким королевским оком.
— К тому же у нас есть два импакто, — робко напомнил Фаулз.
— А еще — тридцатитысячная армия. И возможность формировать ополчение. И бронетяги с артиллерией. И бронепоезд. И два импакто…
Генрих почувствовал прилив уверенности в собственных силах.
«Раздавлю!»
Нестор справился с гарнизонами? Ха! Там были жалкие рекруты, вставшие под ружье от безысходности. Теперь же мятежнику придется встретиться с бригадой бронированных машин, воздушными крейсерами, драгунскими полками и отборными солдатами королевской гвардии! Там и посмотрим, кто кого!
— Я ведь сказал, что мы еще не сражались, ваше величество, — проворчал Махони.
Он словно прочитал мысли Генриха.
«Раздавлю!»
— У Нестора есть паротяги, — напомнил Джефферсон, извлекая из кармана чистый платок. — Их можно переделать…
— Нормальной брони промышленность Зюйдбурга не даст, а то, что они сделают на коленке, мы разнесем в пух и перья! — Проштудированные Махони мемуары свидетельствовали: подавляющее преимущество гарантирует победу, и у генерала выросли крылья. — Одно сражение, и мятежник будет… — Быстрый взгляд на Джефферсона. — И мятежник будет повешен.
— Сначала он должен предстать перед судом, — заметил Фаулз. — Имеет смысл преподать урок всем адигенам. На будущее.
— Сначала Нестора нужно разбить, — просипел Джефферсон. — И при этом удержать правый берег от волнений.
— Мы в выигрышном положении, ваше величество, — кашлянув, вступил в разговор Стачик. Генеральный казначей подумал, что сейчас самое время продемонстрировать «прагматичный взгляд» на сложившуюся ситуацию. — Альбург — сферопорт Заграты, а значит, мир в наших руках. Мы всегда будем полностью контролировать Нестора с его Инкийским королевством…
— Что?!
Замечание Стачика было абсолютно правильным, но прозвучало оно, мягко говоря, не вовремя.
— Я, наверное, ослышался. — У короля задергалось левое веко. — Вы предлагаете принять условия бунтовщика?
«Раздавлю!»
Генеральный казначей похолодел. Джефферсон набрал в щеки воздух и выдал тихое, но негодующее «пу-пу-пу». Фаулз неприятно улыбнулся — он терпеть не мог Стачика. Махони соорудил на лице презрительную гримасу.
— Я просчитываю варианты, ваше величество, и, возможно, не очень хорошо выразился, — поспешил оправдаться казначей. — Время за нас. Пусть Нестор и выиграл дебют, в дальнейшем он обречен. Мы контролируем поставки на Заграту и отрежем его от…
— Время против нас! — громко произнес Махони. — Когда Нестор поймет, что мы выжидаем, он перейдет Касу и вторгнется в северные провинции. А народ, как я уже говорил, неспокоен…
Генералу очень хотелось подраться. Разгром южных гарнизонов Махони счел оскорблением и мечтал как можно скорее смыть с себя позор.
— Фаулз, сообщите ваше мнение о настроениях загратийцев.
— В парламенте кипят страсти, ваше величество, — протянул премьер-министр. — Если бы выборы состоялись в ближайшие дни, мы проиграли бы их с треском. И призывы Трудовой партии кажутся весьма опасными…
— У нас серьезнейшее совещание, — с трудом сдерживая гнев, произнес Генрих. — И я не хочу, чтобы вы использовали слова «кажется», «вроде бы», «наверное» и им подобные. Трудовая партия поддержала мятежников?
— Нет.
— Вопрос закрыт.
Отчитанный Фаулз покраснел и опустил глаза.
— А я все-таки приостановил бы на время деятельность парламента, — неожиданно вступился за премьер-министра Джефферсон.
Король удивленно воззрился на старого полицейского.
— У нас есть повод?
— У нас есть причина.
— Огласите ее.
— Нестор дер Фунье, ваше величество. До тех пор, пока мы его не разобьем, все политические силы Заграты обязаны перестать раскачивать лодку и сплотиться вокруг короны. Я считаю, что Трудовая партия вносит изрядную лепту в настроения северян. Их лидеры заявляют, что голод спровоцирован бездарными действиями правительства, и тем подрывают вашу власть.
— Мою власть? — изумился Генрих. — Джефферсон, опомнитесь!
— Монархическая партия ассоциируется у людей с короной, ваше величество. Их ошибки — это ваши ошибки.
Да уж, править мирным государством куда проще.
Король покачал головой:
— Заграта — не лодка, Джефферсон, а большой корабль, который невозможно перевернуть. Но вы правы: лишние волнения ни к чему, и если у нас нет повода разгонять парламент или запрещать Трудовую партию, мы не станем ничего делать. Подданные должны видеть, что король уверен в своих силах.
— Да, ваше величество, — кивнул полицейский. — Совершенно с вами согласен.
— Но я понимаю ваши опасения, Джефферсон, — продолжил Генрих. — А потому уже завтра вы должны сообщить, какое количество войск необходимо оставить для поддержания на севере порядка.
Решение принято, и решение это — окончательное.
«Раздавлю!»
Король поднялся на ноги.
— Мы с генералом Махони отправляемся в экспедицию на юг. Пора преподать урок «любезному кузену» и показать, что в нашем мире всегда будет одно королевство — Загратийское.

Глава 1,
которая наполнена Пустотой и окутана загратийской ночью. Бабарский совершает подвиг, а Феликс Вебер делает свою работу 

«Говорят, в Вечных Дырах Пустоты не было. То есть — совсем. Говорят, что они пронзали пустоту не как нынешние переходы и тем хранили людей от Знаков. Говорят, что Вечные Дыры были венцом человеческой мысли, результатом гениального озарения. Говорят, что Бог тогда улыбался и потому позволил проткнуть пространство прочными нитями, которым дали название Вечных.
Они давно порвались.
Еще говорят, что алхимики и астрологи Герметикона знают секрет Вечных Дыр, однако не хотят им делиться, потому что…
Но я хочу написать не о Герметиконе и не о том, что было раньше. Я хочу написать о том, что сейчас. О Пустоте и ее Знаках. Об ужасе, который ожидает любого человека, рискнувшего отправиться в путешествие между мирами. О наказании, что обрушилось на людей после разрушения Вечных Дыр. О Пустоте и ее Знаках.
Говорят, что к Пустоте можно привыкнуть.
Я верю, потому что возможности человеческие безграничны — мы доказали это, придумав Вечные Дыры.
Но я боюсь Пустоту. И все боятся. Я такой, как все.
Мое первое путешествие между мирами — я летел с Бахора на Герметикон — состояло из четырех переходов, и каждый из них был кошмаром. Даже в отсутствие Знаков, которые являются не всегда — простое ощущение Пустоты заставило меня дрожать и, если я правильно помню, скулить. За годы учебы я повзрослел и надеялся, что смогу справиться со страхом, но первый же переход показал, что я ошибся. И хотя перелет на Заграту дался мне легче первого путешествия, приятного в нем было мало. Меня тошнило до тех пор, пока я не впал в беспамятство.
В результате я почти смирился с тем, что останусь на Заграте навсегда, но… Но обретя „тихую гавань“, я неожиданно понял, что меня неудержимо тянет в другие миры. Я смотрел на цеппели, и представлял себя на их борту. Я читал географические журналы и стискивал зубы, борясь с искушением бросить все и завербоваться в Астрологический флот. Я вспоминал ужасы своих немногих путешествий и убеждал себя, что смогу выдержать.
Я смогу, потому что хочу увидеть другие звезды.
Говорят, к Пустоте можно привыкнуть. Я верю в это, потому что мне трудно и скучно жить в одном мире. Я хочу увидеть Вселенную. Я хочу увидеть весь Герметикон…»
из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

Первый признак Пустоты — сирена.
Если ты не слышишь сирену, значит, ты летишь в слишком старой посудине или уже спятил. Если ты летишь в слишком старой посудине, у тебя есть шанс добраться до сферопорта, потому что астринги на полное барахло никогда не ставили, даже в начале Этой Эпохи. Надрываясь и кряхтя, теряя гелий и куски обшивки, но из мира в мир цеппель прыгнет, даже самый древний, ведь строили его именно для этого. Развалится, но прыгнет. А вот если ты спятил, нужно смотреть, как: насовсем или накрыло Пустотой. Если насовсем, то не повезло. Если накрыло, то придется уповать на друзей. Друг в Пустоте — самое главное, больше рассчитывать не на кого.
Именно поэтому цепари во время переходов собираются вместе. Желательно в большой комнате с прочной дверью, которую нельзя выбить с одного, пусть даже и очень сильного удара. Ключ кладут на центр стола или же прячут в какой-нибудь ящик и запирают, но редко, потому что иногда переходы заканчиваются совсем не так, как хочется, и от того, насколько быстро ты покинешь падающий цеппель, зависит твоя бестолковая цепарская жизнь.
А на центр стола ключ кладут, чтобы видеть, кто за ним потянется. Накрытые в комнате не остаются, им нужно в Пустоту, то есть — за борт. Они хватают ключ, бегут к двери, пытаются открыть замок, и у друзей есть время их остановить.
Если тебя накрыло, это ничего не значит, такое может приключиться с каждым: и с бродягой, и с адигеном. Поваляешься пару часов без сознания, придешь в себя, нажрешься в кабаке, заливая бедовкой пережитый ужас, а в следующем переходе даже не чихнешь. Когда тебя накрывает, это нормально. Если ты не ямауда, конечно, но ямауда — разговор отдельный, им родиться нужно. А ты — обычный цепарь, и твое спасение — друзья. И ключ, который должен лежать на центре стола.
Именно из-за ключа всё и пошло наперекосяк, точнее, из-за белокурой куртизанки Джулии — два цехина за ночь, и любой каприз становится реальностью.
Бабарский по обыкновению задержался, влетел в кают-компанию перед самым переходом, а Форца, которому выпало запирать дверь, как раз лапал воздух, описывая Хасине знаменитые выпуклости Джулии и напропалую хвастаясь достижениями в их освоении. Хасина жадно внимал, одновременно пеняя себе на то, что провел вечер в игорном доме, а потому потерял бдительность. Дверь-то Форца запер, а вот ключи, распаленный воспоминаниями, привычно сунул в карман. Потом цеппель втянуло в Пустоту, и всем стало плевать на то, что на столе не хватает важнейшей детали. Абсолютно всем. Потому что в Пустоте значение имеет только время.
А еще друзья и ключ.
Каждый переход пялит цепарей по-своему, и дело не только в Знаках. У Пустоты много лиц, и никогда не знаешь, каким из них она тебе оскалится. Никогда не знаешь, как ты на него среагируешь. Не знаешь, увидишь ли следующее. Все, что ты можешь, — это следить за часами да слушать, как медленно, но неотвратимо убегает из гондолы воздух. Для того и считают время — чтобы знать, когда открывать баллоны с кислородом.
А еще для того, чтобы понимать: выживешь или не повезло.
Переход из одного мира в другой может занять тридцать секунд, а может — четырнадцать минут. В портовых кабаках рассказывают истории о цеппелях, которых носило по Пустоте полчаса, однако взрослые цепари сказкам не верят. Все знают, что четырнадцать — время жизни, есть документальные свидетельства, а цеппелей, пошедших на пятнадцатую, больше никто не видел. И дело не в том, что у них кончился воздух — он еще не кончился, дело в том, что им не повезло с минутами. Их слишком много накопилось, больше четырнадцати.
Но убегающие от тебя воздух и время — еще полбеды. Самое плохое в Пустоте, кроме самой Пустоты, разумеется, это ее Знаки. Всякий раз разные и всякий раз страшные.
Они могут не прийти, тогда повезло. А могут и прийти. Примерно через минуту перехода, когда ты полностью осознал, что находишься в самом центре того, чего на самом деле нет. Вот тогда они приходят и берут тебя за душу. Они изводят или выстреливают, могут скрутить в бараний рог человека или откусить половину цеппеля. Они — порождение Пустоты. Они то, чего нет.
— Три минуты, — сказал тогда Бабарский, который всегда клал перед собой часы во время перехода.
Три минуты — время детское, даже дышится еще нормально. Но три минуты — это поздние Знаки. А они самые паршивые, очень сильные, сразу бьющие наотмашь.
Три минуты…
И тиканье часов превращается в резкие удары, легко заглушившие вой сирены.
Секунда.
«Бамм!»
Секунда.
«Бамм!»
Ты не слышишь ничего больше, но вскоре различаешь легкий стук в дверь. И с удивлением понимаешь, что совершенно забыл о…
— «Старый друг» явился, — цедит сквозь зубы Хасина.
Знак этого Знака — капли осеннего дождя на стеклах и завывание ветра из-под двери. И гнетущее понимание того, что самый дорогой тебе человек не может спастись от разыгравшегося шторма. Но ты можешь ему помочь. Ты должен ему помочь.
Знак этого Знака — капли осеннего дождя на стеклах и завывание ветра из-под двери. А спасение от этого Знака — быть эгоистом. Или же очень хорошо понимать, где реальность, а где Пустота.
Секунда.
«Бамм!»
Секунда…
— Четыре минуты!
Но все слышат:
«Бамм!»
— Он заблудился, — тихо говорит Форца. — Мы ведь ждали его к ужину.
Но его не слышат. Пустота хитра, она умеет выстраивать мизансцены так, чтобы взять свое. Все слышат только «Бамм!» и стараются не думать о том, что самый близкий тебе человек стоит за дверью. Все стараются думать о каком-нибудь дерьме: неудачной драке, закончившейся шрамом через всю физиономию, или крупном проигрыше в карты, потому что думать о хорошем — давать Пустоте лишний козырь. Она хитра, она тут же сменит «старого друга» на «обещание рая», и ты побежишь к своим мечтам прямо за борт. Думать о плохом тоже опасно, можно нарваться на «ночные кошмары», но этот Знак приходит редко. Пустота его почему-то не любит, Пустоте нравится убивать, взывая к хорошим чувствам.
— Пять минут!
«Бамм!»
— Там же ураган!
Форца сидит неподвижно, но это ничего не значит — его уже накрыло. Нужно слушать, что он говорит, однако все слишком поглощены очередным:
«Бамм!»
Хасина медленно, но крепко кусает себя за руку. Нормальный выбор: у многих цепарей предплечья в шрамах. Поздние Знаки — это серьезно.
«Бамм!»
И тихий-тихий стук в дверь.
— Шесть минут!
Бабарский даже себя не слышит. Давит двумя руками на виски и не слышит. Но все равно говорит. Или ему кажется, что он говорит, потому что на самом деле Бабарский судорожно убеждает себя, что у него нет и никогда не было настоящих друзей.
— Я должен помочь!
Форца поднимается и тащится к двери на открытый мостик, одновременно вынимая из кармана ключи. Хасина встает, когда Форца уже преодолел половину пути. Бабарский ближе, но он «включается» позже. Его почти накрыло, и он с трудом стряхивает оцепенение.
Когда ключ на середине стола, он под контролем, его все видят. Когда же ключ остается в кармане…
— Я не бездушная тварь!
«Бамм!»
Оставшиеся на столе часы отсчитывают седьмую минуту.
Дверь распахивается, и Пустота начинает жрать воздух. Хасина, поняв, что не успевает, прыгает, пытаясь ухватить Форцу за ногу, но промахивается. Форца с улыбкой выходит на открытый мостик, а Бабарский совершает подвиг. Он видит, что промахнувшийся Хасина скользит к открытой двери, тоже прыгает и отчаянным движением направляет друга в стенку. Хасина бьется головой и затихает в нескольких сантиметрах от проема. Бабарский держит его за ногу, плачет и молится. Бабарский видит, что неумолимая Пустота продолжает тянуть к себе бесчувственное тело, но продолжает держать Хасину за ногу, потому что друг в Пустоте — самое главное, и больше Хасине рассчитывать не на кого.
«Бамм!»
Пальцы заледенели, их сводит от напряжения, боли и страха.
«Бамм!»
Форцы нет. Воздуха почти нет, а часы невозмутимо отсчитывают следующую минуту.
После которой цеппель вываливается на Заграту.

* * *

Если среди бывалых, много чего повидавших цепарей заходит разговор о ночных красотах… не красотках, а именно красотах, то в первую очередь они вспоминают миры, ухитрившиеся прихватить на главной вселенской распродаже больше одной луны. Два ночных светила Вуле, три красавицы Эрси… ночи на этих планетах переполнены причудливыми, поражающими воображение тенями, игра которых способна наполнить романтическими переживаниями даже самую черствую душу. Затем, если разговор еще не наскучил, а других тем не появилось, цепари вспоминают Луегару, вспоминают, как в полнолуние на ее небе появляется улыбающаяся физиономия — так забавно выстроились высоченные горы красного попутчика этого мира. И лишь после, выдержав подходящую моменту паузу, кто-нибудь веско бросит: «А как насчет Деригоны?» И бывалые цепари отвечают на вопрос понимающими улыбками. Насчет Деригоны никак, потому что она — вне конкуренции. Потому что тот, кто побывал на уникальной двойной планете, никогда ее не забудет. Потому что люди летят через весь Герметикон только для того, чтобы провести на Деригоне ночь.
Слово произнесено.
И разливаются по кружкам вино, бедовка или пиво: «За Деригону!»
И неважно, кто сидит за столом: пираты или вояки, контрабандисты или разведчики, торговцы или богатые путешественники, ветераны странствий по Герметикону или безусые юнцы — неважно. Важно то, что у тех, кто на Деригоне бывал, щемит сердце, а у остальных горят глаза.
«За Деригону, братья-цепари! За самый красивый мир Герметикона!»
И никто, и никогда во время таких разговоров не вспоминал Заграту, потому что местная ночь показалась бы знающему цепарю заурядной, если не сказать — примитивной. Одна луна и россыпь звезд, что может быть проще? А сегодня и такой картинки не было: небо затянули низкие облака, и загратийская ночь потеряла даже минимальную выразительность. Простая темная ночь, замечательное время для темных дел. Настолько замечательное, что хоть в рамочку его вставляй, как образцовое.

— Двадцать лиг, — простонал синьор Кишкус и в отчаянии вцепился пальцами в жидкие волосы. — Всего двадцать лиг не доехали! Всего!
Несчастный винодел уставился на Вебера с такой надеждой, словно Феликс пообещал обернуться Добрым Праведником и чудесным образом решить возникшие проблемы.
— Двадцать лиг!
— Я видел указатель, синьор, — предельно вежливо отозвался Вебер. — И уверяю вас, что двадцать лиг — это мало. Можно сказать, мы уже в Альбурге, и беспокоиться не о чем.
— Это же Северный тракт, — взвизгнул Кишкус. — Северный! Вы что, вчера родились? Мы в диких лесах, и лишь святой Альстер знает, сколько вокруг бандитов! — Он умолк, опасливо прислушиваясь к царящей за стенками фургона тишине, после чего воззвал к судьбе: — Ну почему? Почему это должно было случиться именно со мной и именно сейчас?
— Потому что вы меня не послушали, синьор, — спокойно ответил Вебер.
— Да! Феликс, почему я вас не послушал? Почему?
Винодел заломил руки.
— Потому, что ты упертый баран, Соломон, — прошипела синьора Кишкус. — Потому, что, если уж платишь бамбальеро сто пятьдесят цехинов, нужно слушать их советы!
Внутри фургона было темно и душно: едва грузовик остановился, Феликс приказал закрыть оба окошка железными ставнями и погасить фонарь. К тому же воняло бензином, запас которого хранился за металлической перегородкой, и нервными выбросами напуганного Кишкуса. Все вместе создавало омерзительную атмосферу, как нельзя более подходящую для злобной ругани.
— Я тоже не вчера родился!
— Из-за тебя мы слишком долго просидели в поместье! Соседи уехали неделю назад!
— Я думал об имуществе, женщина!
— Оно не стоит наших жизней! — Темнота, духота и мрачный лес вокруг заставили синьору Кишкус высказать супругу все накопившиеся претензии. — И чего ты добился своим упрямством? Поместье всё равно пришлось бросить на управляющего, а самим довериться этим бамбальеро, которые наверняка сбегут при первой же опасности!
— Я вас слышу, синьора, — подал голос Вебер.
— Не мешайте, Феликс, я ругаюсь с мужем. — Однако в голосе ее не оказалось и следа злости, с которой синьора набрасывалась на мужа.
Эдди и Хвастун заулыбались, они видели, что черноокая супруга тщедушного винодела — весьма аппетитная для своих сорока лет — прониклась нешуточным интересом к командиру наемников. Впрочем, не она первая, не она последняя. Провинциальные дамы живо интересовались мужественным альбиносом, хотя, если быть честным, внешность Феликса отнюдь не соответствовала общепринятым канонам красоты.
При ста девяноста шести сантиметрах роста Вебер обладал соответствующим разворотом плеч, однако руки его были чуть длиннее, чем того требовали классические пропорции. Узкое, изрядно вытянутое лицо красотой не отличалось, по большому счету его следовало бы назвать неприятным. То ли все портили красные глаза, то ли маленький рот с тонкими губами, то ли длинный нос. А может, и всё сразу, потому как даже по отдельности черты лица Феликса не производили достойного впечатления. Дам очаровывали волосы Вебера: густые, снежно-белые и длинные, которые он вязал в элегантный хвост, и щегольские костюмы: как и все вулениты, Феликс никогда не появлялся на людях без шляпы, предпочитая черную, с широкими, прямыми полями, украшенную ремешком с серебряной пряжкой, и даже на работе носил безупречные дорожные костюмы.
— Твоя жадность поражает воображение, Соломон, — продолжила синьора Кишкус. — Ты дожидался последних медяков от самых нищих арендаторов, а теперь мы вынуждены платить огромные деньги жадным наемникам.
— Должен быть порядок, дорогая, должны быть принципы.
— Не смеши меня, Соломон, ты просто дурак.
Шипение разъяренной синьоры не лучшим образом дополняло духоту, темноту и вонь, но приходилось терпеть. К тому же супруга незадачливого Кишкуса была права: на Северном тракте они застряли из-за Соломона. Вебер предлагал добираться до Альбурга по старинке — на лошадях, что позволило бы им проложить непредсказуемый маршрут и, при должной удаче, избежать встречи с разбойниками. Однако Кишкус уперся, заявил, что лучший способ уклониться от бандитов — опередить их, и настоял на путешествии в новомодном автомобиле. Который взял, да и сломался в двадцати лигах от Альбурга.
— На твое счастье, Соломон, я вовремя отправила к маме детей. В противном случае ты бы сейчас…
— Не надо, дорогая, я всё понял.
Несчастный Кишкус наконец сообразил, что его унижают в присутствии трех посмеивающихся мужиков, и попытался остановить экзекуцию. Но было поздно.
— Ты всё понял? Да что ты вообще можешь понять, кроме перспектив урожая? Ты агроном, Кишкус, просто агроном, а я, вместо того чтобы заниматься собой, как это принято у женщин моего круга, вынуждена руководить предприятием! И об охране тоже позаботилась я! А ты даже не смог сбить цену, и теперь мы платим этим бандитам огромные и совершенно незаслуженные деньги…
— Это я тоже слышу, синьора.
— Феликс, не мешайте!
— Ни в коем случае, — усмехнулся Вебер, машинально прикоснувшись пальцами правой руки к полям шляпы. — Я стараюсь помочь.
И почувствовал на своей щеке нежные женские пальцы.
— Феликс, поверьте: я доверяю вам, как никому другому. Я вручила вам самое ценное, что у нас осталось: наши жизни.
И массивный сундучок, на котором синьора восседала. Как понимал Вебер, в нем лежали фамильные драгоценности и собранные с арендаторов деньги — все остальные сбережения виноделы хранили в банке. Сундучок, без сомнения, был дорог: сто пятьдесят цехинов за сопровождение просто так не выкладывают, но самое печальное заключалось в том, что о наличии в фургоне сундучка было известно не только бамбальеро.
— Ведь вы сильный и беспощадный… как эрханский мыр…
Будь в фургоне чуть светлее, тщедушный винодел наверняка увидел бы, как пальцы его жены ласкают шею наемника. Увидел и наверняка догадался бы, что произошло вчера, во время «деловых переговоров»…
Феликс кашлянул.
— Я постараюсь оправдать доверие, синьора.
— Мама всегда говорила, что ты упрямая тряпка. — Синьора Кишкус вновь повернулась к мужу.
— Как можно быть упрямой тряпкой? — изумился тот.
— Не знаю, как, но у тебя получается!
Вебер едва слышно прошептал помощникам: «Держитесь!», на мгновение приоткрыл дверь и бесшумно выскользнул из фургона.
В безлунную прохладную тьму.
Если в загратийской ночи и было хоть что-то интересное, так это, безусловно, запахи. Север континента лежал на границе субтропиков и летом пропитывался чарующими ароматами… всего. Деревья, кустарники и травы украшались цветущими бутонами всех придуманных Создателем оттенков, и многие из них благоухали круглые сутки. Люди романтичного склада представляли летнюю Заграту большим садом, однако Вебер умело отсекал ненужные ароматы, выискивая запахи важные, от которых зависела его жизнь.
«Запах — это единственное, от чего человек не может избавиться и не в состоянии контролировать, — говорили учителя в Химмельсгартне. — Противник может затаиться, может часами лежать без движения, не издавая ни звука. Специальная одежда позволит ему слиться с местностью и тем он обманет твой взгляд. Но запах скрыть невозможно».
Запах пота, запах кожаных сапог, запах оружейной смазки. Сначала ты чувствуешь запах, потом слышишь дыхание и лишь потом видишь врага. А иногда и видеть необязательно: когда вокруг разлилась непроглядная тьма, хорошие бамбальеро стреляют на звук, а самые лучшие — на запах. Вебер был бамбадиром, следующей ступени посвящения еще не достиг, однако запахи улавливал не хуже охотничьей собаки.
— Когда поедем? — тихо поинтересовался вынырнувший из темноты Би.
— Как только починит.
— Мулевый червь, — выругался Би и проскользнул вдоль фургона. — Пни его.
— Спасибо за подсказку.
— Они рядом.
— Я знаю.
Фургон, вопреки возражениям Феликса, Кишкус нанял сам. Видимо, решил сэкономить. Машина Веберу понравилась: стальные стенки могли защитить даже от винтовочной пули, а вот шофер вызвал сомнения, хотя Соломон и рекомендовал его как надежного, давно ему известного человека. Кишкус решительно не понимал, что на сегодняшней Заграте надежность людей никак не связана с длительностью знакомства. Когда мир движется к хаосу, люди готовы на все, чтобы заработать. Но Кишкус настоял, Феликс поддался и теперь разгуливал по обочине рядом с ковыряющимся в заглохшем двигателе шофером.
— Скоро?
— Пытаюсь понять, — хмуро ответил водитель. Он оторвался от мотора, вытер со лба пот и огляделся: — А ты где?
— Ты меня слышишь, этого достаточно.
Под раскрытым капотом торчала слабая переносная лампа, а потому Феликс не стал выходить из тени, остался в густой тьме. И повторил вопрос:
— Скоро?
— Когда пойму, в чем дело, тогда и починю.
— Десять минут уже прошло.
— Это двигатель внутреннего сгорания, а не какой-нибудь кузель, — важно произнес шофер. — Это сложная современная техника.
— Кузели не ломаются.
— Будь у нас время, я бы рассказал, как не ломаются кузели. Я, между прочим, десять лет на паротяге оттрубил. — Шофер помолчал, после чего просительно добавил: — Поможешь? Нужно, чтобы кто-нибудь подержал…
— Ты облажался, ты и работай.
— Без помощи ремонт затянется.
— Даю двадцать минут, — жестко произнес Вебер. — Не управишься — отрежу палец.
— Без пальца у меня ничего не получится, — попытался пошутить шофер, однако бамбальеро его не поддержал.
— А без машины ты нам вообще не нужен.
Водитель зло посмотрел в ту сторону, откуда прозвучала угроза, но опоздал: Феликс уже сменил позицию. Оказался с другой стороны фургона и вновь окунулся в загратийские запахи.
Почему засевшие в лесу разбойники не открыли стрельбу сразу? Потому что считали себя умными. Или же понимали, что плохо вооружены — толстые стенки фургона обеспечивали надежную защиту от обычных пуль. Да и какой смысл стрелять сразу? Охрана начеку, а бамбальеро, даже бамбини, это вам не сезонные рабочие, подавшиеся в разбойники от безысходности, их выучке даже королевские гвардейцы позавидуют. Да и стволы у наемников отличные, таких на Заграте днем с огнем не сыщешь. Вот и получается, что первым залпом нужно снимать не меньше трех бамбальеро, а для этого бандитам пришлось подойти к нападению творчески. Атаковать сразу не стали, позволили добраться почти до самого Альбурга, и только тут, в двадцати лигах от столицы, автомобиль «неожиданно сломался». Место выбрано идеально: с одной стороны, до цели путешествия рукой подать, с другой — вокруг густой лес. Разбойники прекрасно понимали, что внезапная остановка насторожит любых наемников, тем более — бамбальеро, а потому и здесь решили не спешить. Пусть охранники оглядятся, пусть решат, что засады нет, а поломка действительно случайна, пусть потеряют бдительность, и тогда…
Что будет «тогда» — понятно, однако у Вебера было собственное видение дальнейших событий, которое шло вразрез с планами сидящих в засаде бандитов. И Вебер, и остальные бамбальеро прекрасно понимали, что нападение обязательно произойдет, и потратили время с пользой.
Едва фургон остановился, Длинный, Би и Феликс выскочили наружу. Одежду бамбальеро предпочитали черную, и непроглядная темень играла за них. Мгновение — и наемники рассыпались вокруг машины, перестав быть даже едва различимыми целями. На свет не выходили, двигались бесшумно — этому в Химмельсгартне учат в первую очередь, — а потому уже через несколько секунд бандиты потеряли бамбальеро из виду. А наемники, наоборот, начали подсчитывать противников и теперь точно знали, сколько человек засело вокруг.
«Семь», — беззвучно просигнализировал Би при следующей встрече.
Для бамбини совсем неплохо.
«Десять», — поправил помощника Вебер.
Би скорчил недовольную гримасу и вновь растворился в темноте, отправившись искать упущенных врагов.
Если бы Кишкусу каким-то чудом удалось нанять в телохранители бамбадао, разбойники прожили бы минут на десять меньше. Бамбадао открыл бы огонь сразу и перестрелял врагов вслепую, ориентируясь на запах и едва различимые звуки. Бамбадао в таких делах мастаки, однако Феликс пока был только бамбадиром, а потому выжидал, ибо хорошая готовность к бою — половина победы.
— Перестань меня оскорблять!
— Если бы я знала, во что ты превратишься всего через двадцать лет…
— На себя посмотри!
Синьоры Кишкусы перешли на крик, который наверняка услышали бандиты. А поскольку они умники, то скорее всего решили, что охрана увлечена скандалом и лучшего времени для атаки не придумать.
Феликс улыбнулся — почему не улыбнуться, раз все идет, как надо? — и по привычке провел большим пальцем по ложу бамбады.
Оружие у Вебера было замечательное — шестизарядный «Тумахорский вышибала», работы легендарного Бродяги из Листа. Как и любая бамбада, обладающая собственным именем, да еще и от такого великого мастера, «Вышибала» оценивался в запредельную сумму, и Феликсу пришлось влезть в долги, которые он отдавал долгих пять лет. Однако за все это время он ни разу не пожалел о сделке — высочайшее качество оружия не позволяло. В стрельбе на сто шагов и меньше «Вышибале» равных не было.
«Сейчас повоюем, — беззвучно пообещал бамбаде Вебер. — Будет весело».
«Пять секунд!» — показал Феликс, и тут же принялся считать, одновременно снимая с ремня бамбаду.
«Один, два…»
«…три, четыре…»
Пять секунд — десять очень быстрых шагов, позволивших им с Длинным оказаться по разные стороны фургона. Где в это время шлялся Би, Феликса не заботило: не маленький, сам разберется что к чему.
«…пять!»
И выстрел.
Разбойники двинулись вперед, к запаху добавился едва различимый шум, который указал бамбадиру цель гораздо лучше прожектора.
Первая пуля досталась тому, кто стоял в десяти шагах от придорожной канавы. Первая пуля у Феликса всегда «тигриный коготь», а потому бандита не спасла даже надетая под одежду кираса. Второй выстрел Вебер сделал, перекатившись вперед — надо было уйти от беспорядочного огня разбойников. Перекатился, на мгновение замер в положении «сидя», мягко вскинул «Вышибалу», надавил на спусковой крючок, а следующим движением уже катился вправо. Феликс знал, что не промахнулся, он умел отличать хрип раненого от предсмертного крика.
Третий заряд в барабане «Вышибалы» назывался «шутихой-15», его Вебер послал в воздух, когда лежал на спине в придорожной канаве. Алхимическая пуля взорвалась примерно в пятнадцати метрах над землей, на несколько мгновений осветив поле боя и окончательно сбив разбойников с толку. Впрочем, к этому моменту в живых осталось не так уж много бандитов.
Би, как оказалось, давно вошел в лес, и его скорострельная бамбада прогрохотала положенные шесть раз. Феликс не сомневался, что минимум четверо бандитов получили свое. С другой стороны фургона отстрелялся Длинный, его прикрыл выскочивший Эдди. А довершил разгром оказавшийся на крыше автомобиля Хвастун. Его-то выстрел и стал последним.
— Двое! — подал голос Длинный. Он перезарядил бамбаду и был готов продолжать бой.
— Трое, — сообщил Би.
— Двое, — буркнул Эдди.
— Один, — вздохнул Хвастун.
— И у меня двое, — подытожил Вебер, выбираясь из канавы. — Кажется, все.
В фургоне рыдал перепуганный синьор Кишкус, синьора держалась. Бледный как полотно шофер осторожно выглядывал из-под грузовика, рядом с ним валялся фонарь, тускло освещавший переднее колесо машины.
«Потерь нет. Хорошо».
Вебер перезарядил «Вышибалу», закинул его за спину и хлопнул в ладоши:
— За дело, ребята! Через пять минут выезжаем!
Длинный, Эдди и Би двинулись прочесывать окрестности и, если потребуется, добить раненых бандитов. Говорливый Хвастун отправился успокаивать Кишкусов. Вебер прогулялся по опушке, отыскал труп одного из разбойников, забрал валявшийся рядом револьвер — «Бульдог», дерьмо штампованное, — после чего подошел к выбравшемуся из-под автомобиля шоферу.
— Ловко вы их… — Водитель елозил по карманам, пытаясь нащупать, куда спрятал трубку. — Ловко…
— Кто это был? — равнодушно спросил Феликс.
— Бандиты.
— Имя, братишка, имя. — Вебер холодно посмотрел на шофера. — Как звали главаря?
— Откуда мне знать?
— Потому что ты на них работал.
— Я…
Но Феликс не позволил водителю продолжить. Толкнул в грудь, придавив к стенке фургона, приставил к голове револьвер и взвел курок.
— Они были здесь до того, как машина «поломалась». До, понимаешь? А поскольку в совпадения я не верю, у тебя, братишка, есть два пути. Первый: героическая гибель при отражении бандитского налета. Если ты заметил, я взял чужое оружие, так что к честному телохранителю претензий у полиции не будет.
Глаза шофера расширились от ужаса.
— Второй путь: я обо всем забываю.
— Забываешь? — недоверчиво прохрипел водитель.
— Мы победили, — объяснил Вебер. — Убитых у нас, на твое счастье, нет, раненых тоже, поэтому я задам тебе несколько вопросов, и мы поедем дальше. — Пауза. — Кто это был?
Давящая на грудь рука, пистолет у головы, а главное — колоссальная, железная уверенность бамбальеро сделали свое дело: шофер сдался.
— Боров Сун. Самый известный бандит…
— Да плевать мне на известность мертвеца. Что дальше?
— Что дальше? — не понял водитель.
— Дальше по дороге, — уточнил Феликс. — Другие сюрпризы будут?
— Скольких вы убили?
— Десятерых.
— Других сюрпризов не будет.
Кажется, он говорил правду.
— Что с двигателем? — продолжил Вебер, не отнимая револьвер от головы шофера.
— С ним всё в порядке, — заверил водитель. — Я вас обманул.
— Очень хорошо. — Вебер отпустил предателя и демонстративно сунул «Бульдог» за пояс. — Заводи машину.
Шофер вытер со лба пот, на этот раз его было значительно больше, чем во время «ремонта», забрался на свое место и повернул ключ. Двигатель послушно затарахтел.
— Я вас не обманул.
— Я вижу.
В тех кабаках Герметикона, где собираются наемники и военные, вы обязательно услышите хвастливые рассказы о столкновениях с бамбальеро. О том, как «Я сразу понял, что он задумал, и опередил его на мгновение. Шрам видишь? Его пуля. А моя влетела этому растяпе прямо в лоб…» Верят подобным россказням лишь самые наивные и самые пьяные слушатели, потому что люди здравомыслящие, хотя бы в общих чертах представляющие, как тренируют в Химмельсгартне, прекрасно понимают, что обычному вояке опередить бамбальеро не дано. Феликс не хотел, чтобы шофер видел, как он выхватывает оружие, и шофер не увидел. Просто «Бульдог» неожиданно оказался у виска предателя, и тут же громыхнул выстрел. Обмякшее тело завалилось на пассажирское сиденье.
— Всё из-за него? — уточнил вездесущий Би.
— Ага, — равнодушно подтвердил Вебер. — Из-за него.
Зашвырнул револьвер в канаву, вытащил труп и отнес его в фургон. Кишкусы при появлении «подарочка» завизжали.
— Бедолаге не повезло, — объяснил Вебер. — Мы должны доставить тело в город.
— На это есть полиция! — Синьоре очень не хотелось продолжить путешествие в компании мертвеца.
— Да! — согласился с супругой синьор.
Феликс укоризненно покачал головой.
— Мы ведь люди и должны проявить уважение к павшему товарищу.
После чего захлопнул дверцу фургона и подозвал Эдди:
— Если не ошибаюсь, ты учился управлять автомобилями?
Бамбини ухмыльнулся и кивнул:
— Так и знал, что пригодится.

Глава 2,
в которой Помпилио прибывает в Альбург, Нестор проявляет настойчивость, а Генриху II приходится делать трудный выбор 

Выход из Пустоты всегда является продолжением входа. Если на старте «окно» открылось над цеппелем и его втянуло вверх, то и на финише, в мире, куда целил астролог, огромная машина сначала пойдет в том же направлении — вверх. Или вниз, если стартовое «окно» оказалось под гондолой. Или в какую-нибудь сторону, хоть по ветру, хоть против него. В любом случае — тряханет. Заскрипят шпангоуты, вздрогнет гондола, полетит на пол незакрепленное барахло, да и на ногах, говоря откровенно, даже опытному цепарю устоять непросто. И тут уже неважно, ямауда ты или нет, тут простая физика. Но любой цепарь скажет, что лучше шлепнуться на задницу, чем захлебнуться Знаками. Над упавшим цепарем не смеются, а вот по тем, кто остался в Пустоте, — плачут.
Пинок Пустоты — последний ее привет. Дальше всё хорошо.
Цеппель вываливается в атмосферу рядом со Сферой Шкуровича, на которую астрологи наводят переходы, и первое, что видят цепари — висящий неподалеку сторожевик. В наши неспокойные времена приличные миры стараются обезопасить себя от незваных гостей и поднимают над сферопортом хотя бы один боевой дирижабль, набитый дальнобойными пушками, как подушечка для иголок у толковой домохозяйки. Скорость вижилану без надобности, запас хода — тоже, поскольку вся его задача заключается в том, чтобы задать пришедшему цеппелю вежливый вопрос и расстрелять его, если ответ не понравится. На сторожевиках, как правило, сидят ребята опытные, ветераны многочисленных кампаний, способные с одного взгляда оценить, что за цеппель свалился на планету и какое у него вооружение. Стреляют они без предупреждения, поэтому радиста во время перехода берегут пуще других — чтобы связь установил как можно быстрее.
— Назовитесь!
— «Пытливый амуш» под флагом Герметикона. Класс ИР. Идентификационный номер…
На самом деле вопросы гостям задают не с вижилана, а из диспетчерской порта, в архиве которой лежат данные на все законопослушные цеппели. На сторожевике просто слушают ответ, держа пушки наготове, и если слышат: «Всё в порядке, „Амуш“, добро пожаловать!» — расслабляются и отворачиваются.
Цепари, в свою очередь, тоже расслабляются и начинают снижение к сферопорту, к пуповине, что связывает мир с остальным Герметиконом. Проходят через облака, если они есть, конечно, и машинально ищут взглядом Сферу Шкуровича, неугасимый маяк, лучи которого пробиваются даже через то, чего нет, — через Пустоту. Ищут, потому что именно к ней они шли, потому что, не будь Сфер, переходы между мирами стали бы почти невозможны, потому что Сфера для цепаря то же, что и сам мир.
А увидеть маяк легко, и ошибиться невозможно — тридцатиметровый шар из блестящего астрелия, окруженный тремя кольцами спирали, трудно с чем-либо спутать. К тому же Сферу всегда ставят не ниже чем в двадцати метрах от земли, на мощном каменном основании, и она прекрасно видна из каждого уголка порта, тем более — сверху.
«Привет», — говорят те цепари, что склонны к сентиментальности.
А остальные просто смотрят и думают о том, что на этот раз им повезло.
Но если Сферы ничем не отличаются одна от другой, то внешний вид самих портов напрямую зависит от толщины кошелька местных обитателей. В больших и богатых мирах в качестве причалов используют толстые железобетонные мачты, удобные и надежные. С одной стороны от мачт, ближе к портовым пакгаузам, располагают грузовые платформы с мощными лебедками для притягивания цеппелей к земле, а с другой строят ремонтные эллинги. В больших и богатых мирах жизнь в порту бьет ключом круглосуточно. Здоровенные паротяги деловито тащат на погрузку тяжеленные контейнеры, пассажиры, опасаясь огромных штрафов, не сходят с подметенных дорожек, а заправка цеппелей водой идет по трубам, проложенным в мачтах. Все культурно и современно.
Увы, но Заграта пока не была ни большой, ни богатой, а потому власти ограничились установкой металлических мачт да одним-единственным эллингом. Грузовые площадки были отмечены веревочными ограждениями, а опускали цеппели с помощью двух паротягов. Всё скромно и прагматично. На запад и юг уходят ряды пакгаузов, чуть дальше пыхтят черным дымом промышленные пригороды, а на востоке, лигах в четырех от порта, виднеются черепичные крыши старинного Альбурга. Милый провинциальный пейзаж милой провинциальной планеты.

— И снова Добрый Маркус нас не оставил. Мы на Заграте… — Сидящий в кресле Помпилио поцеловал медальон с изображением лингийского Праведника и вернул цепочку на шею.
Алхимики и астрологи уверяют, что покровителем путешественников между мирами является сам Гермес Трисмегист, мудрость которого открыла людям Вселенную. Цепари почитают заступником святого Хеша, но Помпилио, как истинный лингиец, возносил благодарности исключительно Доброму Маркусу.
Вернув медальон на место, он перевел взгляд на капитана:
— Хороший переход, Базза, благодарю вас.
Однако застывшее на лице Помпилио выражение высокомерного равнодушия никак не соответствовало вежливым фразам. Казалось, что владельцу «Пытливого амуша» глубоко безразличны и мир, в который вывалился его цеппель, и слаженные действия команды.
— К вашим услугам, мессер, — небрежно козырнул Дорофеев.
— К моим услугам необходим Теодор с кружкой кофе, но он где-то шляется, бездельник, — капризно отозвался Помпилио. — Как будто не знает, как я страдаю после Пустоты.
— Сожалею, мессер.
— Оставьте, Базза, вы не в силах ничего изменить, — махнул рукой Помпилио. — Хотя эта неожиданная пытка способна убить меня на месте.
Чуть выше среднего роста, плотный, а главное — абсолютно лысый Помпилио издалека напоминал крестьянина или, в лучшем случае, ремесленника, непонятно зачем нарядившегося в роскошный, расшитый золотом красный месвар. Впечатление усиливали короткие толстые ноги и короткие толстые руки, с короткими и, как легко можно догадаться — толстыми — пальцами. Телосложение Помпилио было заурядным, знатному человеку неподходящим, но что делать, если мужчины другого склада в роду Кахлес на свет не появлялись? Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур был адигеном. И не просто адигеном, а из рода наследных даров Линги, у корней семейного древа которых стояли Первые Цари Ожерелья. Телосложением Помпилио не удался, зато при первом же взгляде на его лицо даже самые наивные люди легко читали всю его длиннющую родословную, потому что в голову им приходили только два слова: высокомерие и власть. Выпуклый лоб, казавшийся еще большим из-за отсутствия волос, запавшие серо-стальные глаза, нос с горбинкой и довольно широкими крыльями, острый, чуть выступающий вперед подбородок — сочетание черт было некрасивым, но притягивающим. Это было лицо прирожденного лидера, не желающего и не умеющего подчиняться.
— Теодор! — Ладонь Помпилио ударила в подлокотник. — Теодор!
— Должно быть, что-то случилось, мессер, — заметил Дорофеев, подходя к бортовому хронометру.
— У нас кончился кофе?
— Гм… возможно.
— Значит, придется выпороть Бабарского. — Помпилио повернулся вправо, так ему было удобнее наблюдать за действиями капитана, и продолжил: — На борту есть плетка?
— Возможно.
— Надо проверить. Теодор! — Пауза. — Как это пошло: рассуждать о телесных наказаниях вместо того, чтобы пить кофе. Вы не находите?
— Полностью с вами согласен, мессер.
— На вас можно положиться, Базза.
— Благодарю, мессер.
— Не за что.
Левый циферблат хронометра был постоянным и показывал принятое на борту время Герметикона. А правый на цеппелях делали сменным, потому что далеко не в каждом мире сутки длились двадцать четыре часа. Дорофеев аккуратно вынул механизм, положил его в выдвижной ящик, отыскал нужный, на циферблате которого было отмечено двадцать шесть делений, и вставил в хронометр.
— Местное время шесть тридцать утра, — доложил поднявшийся на мостик радист.
— Благодарю. — Капитан подкрутил стрелки. — Что еще?
— Нам выделена пятнадцатая мачта. Зеленый флаг.
— Рулевой?
— Я вижу, синьор капитан.
Дорофеев вернулся к своему креслу и взялся за переговорную трубу:
— Машинное отделение! Малый вперед! Палубной команде обеспечить швартовку!
— И велите кому-нибудь отыскать Теодора, — проворчал Помпилио. — Мне нужен кофе.

Капитан переключился на офицерскую палубу:
— Валентин, немедленно поднимитесь на мостик.
После чего, воспользовавшись тем, что стоял спиной к владельцу «Амуша», улыбнулся.
Пусть Заграта и считалась провинциальной, но сферопорт на двадцать мачт, пять из которых построены за прошлый год, — это серьезно. К тому же заложены еще пять мачт, а значит, мир уверенно развивается, собираясь стать большим и богатым. Мир идет вперед.
Или шел вперед, потому что одиннадцать из восемнадцати стоящих на приколе цеппелей были пассерами, и к некоторым из них тянулись цепочки нагруженных багажом людей.
— Беженцы, — произнес Дорофеев, поднеся к глазам бинокль.
— В этом театре только что был голод, а теперь намечается гражданская война, — неожиданно серьезно отозвался Помпилио. — Ничего удивительного, что зрители торопятся покинуть партер.
Похоже, что достраивать заложенные причалы будут не скоро.
Тем временем рулевой аккуратно подвел «Амуш» к мачте, опустив цеппель на минимально возможную высоту. Палубные сбросили тросы, которые подхватила наземная команда, и Дорофеев приказал:
— Стоп машина!
Громкий лязг, с которым сработали носовые захваты, на капитанском мостике не услышали, а сам процесс не увидели, поскольку верхушка мачты располагалась выше гондолы.
— Швартовка завершена, — доложили палубные.
Двухсотметровая сигара «Амуша» величественно покачивалась у металлической конструкции, флаг на которой местные сменили на синий.
— Вот теперь мы точно на Заграте, мессер, — доложил Базза. — Рейс окончен.
— Благодарю, Базза… — Дверь на мостик распахнулась, и Помпилио мгновенно переключился на появившегося слугу: — Теодор! Надеюсь, ты понимаешь, как трудно мне дались последние десять минут?
— Сожалею, мессер. — Валентин подошел к хозяину и опустил перед ним поднос, на котором стояла кружка и лежали золотые карманные часы. — Кофе и загратийское время, мессер.
— Почему так долго? — Помпилио сменил часы и взялся за кружку.
— Плохие новости, мессер: мы потеряли Форцу. — Валентин потупился. — Мне очень жаль.
— Ядреная пришпа! — Помпилио с шумом втянул в себя обжигающий кофе. — Не уследили?
— Именно так, мессер, — подтвердил Валентин. — Форца поймал «старого друга» и шагнул за борт. Хасина пытался его остановить, но едва не погиб, его спас Бабарский.
— А переход показался простым, — хмуро протянул Дорофеев.
Капитан был ямаудой, ему все переходы казались простыми, и он ориентировался по тем, кого видел на мостике. И Помпилио, и рулевой перенесли путь на Заграту легко, Базза решил, что остальные тоже справились, и тут…
— Форцу жаль. — Помпилио сделал еще один глоток кофе. — Теодор, нам нужен новый алхимик.
— Да, мессер.
— Точнее — новый член экипажа, — уточнил Помпилио. — С этой задачей справиться труднее.
— Я постараюсь, мессер.
— Не сомневаюсь. — Помпилио вернул кружку на поднос и поднялся на ноги. — Теодор, мы отправляемся в Альбург.
И потопал к выходу.
Шестьсот лет минуло с короткой, но страшной Эпохи Белого Мора, которая едва не положила конец человечеству. Шесть веков, вместившие в себя два периода распада, создание и гибель великой империи и триста лет Этой Эпохи. Шестьсот лет. Но, несмотря на все катаклизмы, вытравить память о беспощадной болезни эти шесть веков не смогли. А потому с тех самых пор, как люди вновь научились путешествовать между мирами, созданное для борьбы с Белым Мором Благочестивое Братство Доброй Дочери обрело вторую жизнь. Не просто возродилось, а стало главной стеной, которой защищало себя человечество. И кордон братьев цепари преодолевали до того, как встречались с пограничной стражей.
— Откуда идете?
— С Анданы, — вежливо ответил Базза, протягивая пачку бумаг. — Здесь подтверждающие документы.
Принимающего медикуса Дорофеев знал — познакомились во время прошлого визита «Амуша» на Заграту, когда случайно оказались в одной компании и весело провели время в лучшем ресторане Альбурга. Однако сейчас брат находился при исполнении обязанностей и вольностей не позволял.
— Сколько человек на борту?
— Двадцать.
— Здесь сказано двадцать один.
— Мы потеряли алхимика.
— Сожалею.
Медикус сделал пометку, вежливо поклонился подошедшему Помпилио и медленно прошелся вдоль выстроившихся в коридоре «Амуша» цепарей. Братьев Доброй Дочери готовили в лучших университетах Герметикона и готовили на совесть, большинство опасных болезней они распознавали по внешним признакам: по глазам, запаху, дыханию, цвету кожи и ногтей, едва заметной дрожи или выступившему поту. Симптомы, даже самые ранние, братья не пропускали, и от их слова зависело, позволят ли гостям посетить мир.
— Карантин не требуется.
Медикус отвесил поклон капитану, чуть более глубокий — Помпилио, после чего развернулся и вышел на верхнюю площадку мачты. Цепари дружно выдохнули. Даже зная, что чист, осмотра ждешь с опаской — медикусы внимательны и прозорливы, легко увидят то, чего ты сам о себе еще не знаешь. К тому же братья могли не только отправить цеппель в карантин или объявить зачумленным, но и требовать у местных властей уничтожения любого, показавшегося им подозрительным корабля. И ни один правитель не имел права им отказать.
— Вахтенным занять свои места! — громко объявил капитан. — Остальные свободны.
Получившие увольнение цепари дружно загалдели, но к вожделенной мачте не рванули — первыми пойдут старшие офицеры.
— Ненавижу бюрократию, — проворчал Помпилио, начиная спускаться по лестнице.
— Я тоже, мессер, — поддакнул Базза. — Поэтому мне так нравится путешествовать по неосвоенным мирам.
— А в них я ненавижу неосвоенность.
— В жизни нет совершенства, мессер.
— Есть, когда все делаешь так, как хочется.
— Постараюсь запомнить.
— Не забивайте себе голову, Базза. — Помпилио посмотрел вниз, меж лестничных пролетов, оценил расстояние до земли, недовольно фыркнул и продолжил путь. К столь нелюбимым им бюрократам из пограничной стражи, внешний вид и манера поведения которых не зависели ни от богатства мира, ни от его размеров.
Во всех сферопортах Герметикона гостей почему-то встречали почти одинаковые внешне клерки в почти одинаковых серых мундирах. Все они отличались маленьким ростом, гипертрофированной въедливостью и нелюбовью к профессиональным цепарям.
— Откуда идете?
— С Анданы, — буркнул Дорофеев, который не считал нужным скрывать от пограничных чиновников свою неприязнь.
— С Анданы… — повторил клерк, издевательски медленно выводя в журнале короткое предложение. — С Анданы…
Затем он почти две минуты изучал судовые документы, после чего вновь взялся за перо.
— Какой груз?
— Никакого.
Чиновник удивленно посмотрел на Дорофеева.
— Никакого?
— В документах, которые вы разглядывали, сказано, что «Пытливый амуш» — ИР, а не торговое судно. На борту нет коммерческого груза.
— Нет коммерческого груза…
Перо неспешно поскрипывало, на лице Дорофеева ходили желваки, но он сдерживался. Помпилио сохранял бесстрастность, а выстроившиеся за его спиной цепари с трудом прятали ухмылки: они знали, чем всё закончится.
— Цель прибытия на Заграту?
— Я сопровождаю в путешествии мессера Помпилио Чезаре Фаху Марию Кристиана дер Даген Тур дер Малино и Куэно дер Салоно, — отчеканил Базза максимально полное имя владельца «Амуша». — И не забудьте добавить: с Линги.
— Так и записать? — растерялся чиновник.
Этот вопрос неизменно звучал во всех мирах, куда заносило «Амуш». И выражение чиновничьего лица при этом было стандартно обалдевшим.
— И не советую ошибиться хоть в букве, — холодно предупредил Дорофеев. — Вы ведь знаете адигенов: они ошибок не прощают, могут счесть личным оскорблением.
Пограничник заскрипел пером, проклиная про себя заковыристые дворянские имена, нахмурившись, поставил в паспорте капитана отметку и процедил:
— Добро пожаловать на Заграту.
— Благодарю.
Вынырнувший из-за спины Помпилио Валентин аккуратно положил перед чиновником два паспорта и сообщил:
— Мессер Помпилио Чезаре Фаха Мария Кристиан дер Даген Тур дер Малино и Куэно дер Салоно.
— Это вы? — осведомился клерк, подозрительно разглядывая Теодора.
— Это мой хозяин, — ответил тот, почтительно указав на Помпилио.
— Он может представиться сам?
— Нет.
— Он немой?
— Он не хочет.
Помпилио проявил первые признаки нетерпения — поджал губы. Высокомерно равнодушное выражение на его лице стало медленно превращаться в высокомерно раздраженное.
— Скажите своему адиру…
— Мессеру, — перебил пограничника Валентин. — Мессер Помпилио Чезаре Фаха Мария Кристиан дер Даген Тур дер Малино и Куэно дер Салоно из рода лингийских даров. Если, конечно, вы понимаете, что я имею в виду.
Речь Теодора окончательно добила пограничника. Он передохнул, с опаской глядя на адигена, после чего промямлил:
— Скажите мессеру, что я должен знать цель его визита на Заграту.
— Мессер изволит путешествовать.
— Без цели?
— Мессер изволит познавать Герметикон.
— А вы?
— Меня зовут Теодор Валентин. Я сопровождаю мессера Помпилио Чезаре Фаху Марию Кристиана дер Даген Тур дер Малино и Куэно дер Салоно в его путешествии.
— Это цель вашего визита?
— Других у меня нет, — заверил пограничника Валентин. — Как и у всей команды. Единственная наша обязанность — сопровождать в путешествии мессера Помпилио Чезаре…
— Да, да, я помню!
Довольные цепари захохотали, а несчастный клерк сморщился так, словно проглотил лимон, тоскливо посмотрел на журнал, в который ему предстояло вписать пятнадцать длиннющих фраз, и потер правую руку.

Еще два месяца назад старый Бен отказал бы этому пассажиру. Отвернулся бы, хмуро посасывая холодную трубку, которую почти не вынимал изо рта с тех пор, как бросил курить, да буркнул: «Другого ищите, синьор». Отказал бы, потому что не понравился ему клиент, вот не понравился, и всё! А почему не понравился? Высокий, худощавый, в элегантном костюме-тройке, белоснежной сорочке, галстуке и начищенных до блеска туфлях — по всему видать, деньжонки у мужика водятся, и деньжонки неплохие. На голове шляпа с короткими полями, бакенбарды и тоненькие усики аккуратно подстрижены, не щегольски, а именно аккуратно. Всё хорошо! Но… Но слишком уж холодным было лицо мужчины, слишком презрительно смотрели скрытые за пенсне черные глаза. Отказал бы ему старый Бен. Взял бы, да отказал! Два месяца назад.
Но теперь времена изменились, денежных клиентов было куда меньше, чем возниц, и выбирать не приходилось.
— К вашим услугам, синьор, — пробормотал старый Бен, снимая кепку и опуская взгляд в землю.
Не мог он видеть презрительную гримасу, с которой худощавый изучал коляску, впряженную в нее Матильду и самого Бена. Возница чувствовал себя товаром на витрине, но… Но что делать-то? Деньги-то нужны. Семью кормить, Матильде новые подковы справить, доктору, что сына лечил, заплатить… Деньги нужны, а клиентов всё меньше и меньше. Да и конкуренты, учуяв завидную добычу, поспешили с предложениями. Им не понравилось, что худощавый сразу выбрал Бена.
— В моей коляске рессоры новые. Ход мягонький…
— Нужно ехать, добрый синьор? У меня не кони — звери!
— А я домчу до Альбурга за десять минут! У меня два рысака в упряжке!
— Мессер не любит быстрой езды, — процедил худощавый.
«Это он о себе? Вот странно…»
— А у меня автомобиль, добрый синьор! Лучший во всем Альбурге!
— У меня автомобиль больше! Весь багаж поместится!
— Мессер не любит автомобили.
— Вас так зовут, добрый синьор? Мессер, да?
Бену казалось, что гримасу более презрительную, чем та, что уже была на лице худощавого, соорудить невозможно. Но старый возница ошибался. Ледяная смесь высокомерия, отвращения и презрения, которая появилась на лице худощавого после того, как он услышал последний вопрос, заставила конкурентов отхлынуть — даже слов не потребовалось.
Клиент же еще раз окинул взглядом старика, кашлянул и поинтересовался:
— Лошадка смирная?
— Выученная, — тихо ответил Бен.
— Трубку изо рта вынь, — распорядился чернявый. — Мессеру не понравится твой вид.
Возница послушно исполнил приказ.
— Лошадка смирная?
— Выученная, — повторил Бен, тиская в руке кепку и трубку. — Может смирно идти, а может и припустить.
— Я так и подумал, — кивнул худощавый. — Как тебя зовут?
— Бен.
— Меня будешь называть Валентином, это понятно?
— Да.
— Сколько ты берешь, Бен?
— Смотря куда ехать, синьор. Ежели до центра, то одну марку серебром или две марки ассигнациями. Ежели, положим, вам в поместье какое надобно, то…
— В целом понятно, — перебил старика Валентин, и в его руке сверкнул золотой кругляш. — Видел когда-нибудь такой?
— Герметиконский цехин! — Возница с трудом сдержал возглас.
Конкуренты завистливо зароптали.
— Мессеру нужна твоя коляска на весь день.
Хоть и неприятный, но щедрый. Бен согласился бы и за десять марок серебром, не то что за целый цехин!
— А завтра?
На губах Валентина заиграла усмешка.
— Хороший вопрос, Бен. Завтра мессеру тоже понадобится твоя коляска, и ты получишь еще один цехин. Доволен?
— Очень, — не стал скрывать возница.
— Вот и славно.
Кто такой «мессер» или Мессер, Бен не знал, однако в ходе разговора догадался, что Валентин — слуга и так называет своего хозяина. Человека, судя по поведению худощавого, богатого и знатного. То есть самолюбивого и капризного. И появившийся адиген полностью оправдал ожидания старого возницы. Среднего роста, лысый, как колено, он, казалось, не видел, а точнее — не хотел видеть никого вокруг. Забрался в коляску, опершись на руку Валентина, развалился на диванчике и принялся изучать перстни, украшающие короткие толстые пальцы. Такое отношение было куда обиднее, чем откровенное презрение слуги.
— Куда поедем, добрый синьор? — осмелился спросить Бен, попутно размышляя, стоит ли надевать кепку.
— Обращайся только ко мне, Бен, — жестко велел Валентин. — Мессер не станет с тобой разговаривать. — Он уселся на козлы рядом с возницей. — Вперед.
— Куда поедем, синьор Валентин? — повторил Бен и совсем не удивился ответу:
— В собор Святого Альстера, Бен. Особенно не торопись, но мы должны успеть до окончания утренней мессы.
Все настоящие адигены — олгемены, а где еще быть честному олгемену в воскресное утро, если не на мессе?

* * *

На фоне массивного и несколько мрачноватого Альбурга, старинные районы которого создавались по крепостным планам из коричневого и серого камня, нежный и легкий Зюйдбург казался даже не городом — поселением. И это при том, что по числу жителей столица южной Заграты лишь на треть уступала Альбургу. Выстроенный из белого камня, необычайно светлый и воздушный, Зюйдбург раскинулся на берегах тихой Мериссы и казался ожившей фантазией талантливого, но слишком уж сентиментального художника. Ненастоящим казался Зюйдбург, слишком совершенным для творения рук человеческих.
Зюйдбург строился адигенами, призванными на Заграту Адольфом I в начале Этой Эпохи. Строился, вопреки адигенским традициям, не как город-замок — король не желал давать самолюбивым, хоть и давшим клятву верности дворянам серьезную опору, — а как город-поместье, но оттого только выиграл. На левом, обрывистом берегу Мериссы стояли самые высокие здания: собор Доброго Лукаса — большинство загратийских адигенов были выходцами с Кааты и считали этого Праведника своим покровителем, дворец королевского наместника, муниципалитет и театр, а вокруг них утопали в зелени белоснежные виллы землевладельцев. Правый же, низкий берег был отдан простолюдинам и купцам. Здесь адигены выстроили вокзал и огромную ярмарочную площадь, и здесь же, после того как Густав III расширил права загратийских дворян, появились заводы, фабрики, эллинг и пять причальных мачт для цеппелей.
Именно на правом берегу Мериссы, в промышленных районах Зюйдбурга, проводил все последние дни Нестор дер Фунье, вдохновитель и лидер загратийского мятежа.
— Десять миллиметров? Анри, это курам на смех! Мне нужно не меньше двадцати!
— Для этого понадобится другой завод, адир, — жалобно ответил инженер. — На нашем оборудовании невозможно сделать двадцатимиллиметровую броню.
Нестор на мгновение задумался, после чего пожал могучими плечами:
— Попробуйте крепить два десятимиллиметровых листа, один поверх другого.
На фоне худого, можно даже сказать — тощего, инженера Нестор дер Фунье выглядел настоящим гигантом. Причем гигантом породистым, так сказать, с родословной.
Высокий, выше двух метров ростом, Нестор обладал необычайно широкими плечами, из-за чего казался великаном из детских сказок. Длинные черные волосы он зачесывал назад, совершенно не стесняясь больших, рано появившихся залысин. Мужественное, словно вырубленное из гранита, лицо изредка оживляла необычайно обаятельная улыбка, а маленькие черные глаза всегда горели: яростные, веселые, злые… — огоньки не пропадали никогда. И никогда, ну, или почти никогда, Нестор не изменял классическому адигенскому месвару, отдавая предпочтение черному, весьма неброскому одеянию.
— Давайте экспериментировать, Анри, это же интересно!
Однако инженер энтузиазма дер Фунье не разделял:
— Ваша идея интересна, адир, я обязательно попробую, но…
— Что вас смущает, Анри?
— Десятимиллиметровая броня надежно защитит экипаж от пуль, но от королевских пушек не спасут и двадцать миллиметров и даже двадцать пять. — Инженер вздохнул и рискнул посмотреть в черные глаза Нестора. — Вы ведь это понимаете, адир.
Инженер ждал взрыва, но дер Фунье лишь усмехнулся.
— Ничего не добивается тот, кто ничего не делает, Анри. Я знаю, как нужно, а теперь это знаете вы. Экспериментируйте!
— Да, адир, — покорно кивнул инженер.
— И больше уверенности в себе, Анри! Если с поставленной задачей кто-то и может справиться, то только вы.
— Да, адир.
Не заразиться уверенностью несгибаемого Нестора было невозможно, даже слов не требовалось, достаточно было просто взглянуть на его решительное лицо, в черные, пылающие неугасимым огнем глаза и услышать густой, рокочущий голос. И люди заражались. Блестящее и почти бескровное начало мятежа объяснялось скорее харизмой дер Фунье, нежели военной силой. Он просто приходил и забирал власть из ослабевших рук королевских наместников. Он говорил, что не допустит хаоса, он опубликовал «для всенародного обсуждения» свод первоочередных законов, которые примет став королем, — снижение налогов и прогрессивная земельная реформа очень понравились простолюдинам, — и тем окончательно очаровал и без того любящих его южан. Весь Зюйдбург… да что Зюйдбург — все семь провинций южной Заграты украсились красно-белыми штандартами дер Фунье, но сейчас, когда горячка первых дней мятежа немного спала, у людей появились сомнения. Нестор, конечно, блестящий офицер с огромным боевым опытом, но у короля есть бронепоезд и бригада бронетягов, импакто, артиллерия и множество солдат, жаждущих доказать свою преданность короне. А еще у короля есть жгучее желание покарать наглеца и всех, кто ему помогал…
Сомнения медленно, но неуклонно охватывали южан и вынуждали Нестора делать всё, чтобы продемонстрировать силу и способность победить Генриха. В том числе — заниматься глупой переделкой паротягов в уродливое подобие бронетягов. Потому что боевая техника, пусть даже по всем статьям уступающая противнику, во все времена производила на толпу благоприятное впечатление.
— Ребята из Инкийского механического наладили выпуск крупнокалиберных пулеметов, — громко заявил Нестор. — К завтрашнему вечеру они пришлют два первых образца, и я хочу, чтобы нам было куда их поставить. Я верю в вас, Анри.
— Будет, — пообещал инженер. — Я гарантирую, что к завтрашнему вечеру мы переоснастим одну машину…
И тоскливо посмотрел на заставленную паротягами заводскую площадку.
Огромные, оснащенные мощными кузельными двигателями тягачи на гусеничном и колесном ходу были машинами сугубо мирными, к ведению боя не приспособленными в принципе. Подавляющее их большинство до недавнего времени верой и правдой служило крупным землевладельцам, у которых они обрабатывали обширные поля и доставляли в Зюйдбург богатый урожай. Остальные были взяты у строителей и до сих пор щеголяли бульдозерными ножами, подъемными кранами да экскаваторными ковшами. Четырнадцать машин, половина парка семи провинций. На самом юге континента, в Инкийских горах, паротягов было больше, на них возили руду из отдаленных шахт, однако останавливать горную добычу Нестор не рискнул — с землевладельцами-адигенами договориться было проще, поскольку первый в этом году урожай уже собрали, а до следующей посевной еще две недели. Вот и получалось, что двенадцати настоящим бронетягам Генриха, вооруженным не только пулеметами, но и пушками, дер Фунье мог противопоставить лишь четырнадцать машин, которые только предстояло превратить в подобие боевой техники.
Однако присутствия духа мятежник не терял.
— Одна машина в день — это замечательно! — Нестор потрепал инженера по плечу. — Отличная новость, Анри!
— Благодарю, адир.
— И не волнуйтесь насчет оплаты: завтра утром на завод доставят оговоренную сумму. Золотом, Анри, золотом! Герметиконскими цехинами.
— Благодарю, адир…
На одной харизме далеко не уедешь, поэтому Нестор щедро дополнял ее полновесными монетами. Он мог бы реквизировать паротяги, но вместо этого взял их в аренду. Добровольцы и перешедшие на сторону мятежника солдаты немедленно получали внушительный аванс, и так же аккуратно оплачивалась работа всех остальных: инженеров, рабочих и землекопов, которые возводили на правом берегу Мериссы защитные сооружения. Золото не позволяло сомнениям окончательно овладеть умами южан и давало Нестору необходимое время. При этом никто и понятия не имел, где дер Фунье раздобыл столь огромные средства.
— Как видите, я держу слово.
— Я знаю… я…
— Я знаю, как нужно, Анри, запомните это: только я знаю, как нужно. — Нестор наклонился к невысокому инженеру и чуть понизил голос: — А нужно мне, чтобы вы старательно готовили паротяги к бою. Одна машина в день меня устраивает, все понятно?
— Да, адир.
— Вот и хорошо.
Дер Фунье выпрямился, оглядел ряды миролюбивых паротягов, и по его губам скользнула едва заметная презрительная усмешка.
С завода Нестор отправился на так называемый Восточный рубеж, линию обороны, которую старательно возводила тысяча землекопов. Поговорил с инженерами, выступил с краткой, но пламенной речью, насладился овацией и поехал в расположенный неподалеку лагерь добровольцев. Там посетил вечернюю тренировку и похвалил офицеров за службу. Другими словами, дер Фунье проделал свой обычный маршрут, который заканчивался в штабе, размещенном во дворце наместника. И именно в одном из тайных кабинетов этого белоснежного, украшенного великолепной колоннадой здания у Нестора произошла самая важная за день встреча. Встреча с человеком, о присутствии которого в Зюйдбурге не знали даже ближайшие помощники дер Фунье.
— Почему ты взялся за паротяги? — резко спросил Нучик. При появлении дер Фунье он захлопнул папку с бумагами, но с кресла не поднялся, буравя адигена взглядом холодных глаз. — Это бессмысленно.
— Я тоже рад вас видеть, барон, — вежливо отозвался Нестор. — Как продвигаются работы в пустыне?
— Хорошо продвигаются, — отрезал Нучик и повторил: — Почему ты взялся за паротяги? На эту дурацкую затею уйдет слишком много золота.
Нестор прошел в комнату, молча налил себе вина из хрустального графина — только себе, развалился на диване, что стоял напротив кресла Нучика, сделал глоток и улыбнулся.
— Мятеж — дорогое удовольствие, барон. Он по определению требует много золота.
Нестор умел считать деньги, но сейчас, получив доступ к огромным ресурсам Компании, он об этой привычке на время забыл. Сейчас дер Фунье деньгами распоряжался, не задумываясь о последствиях. А вот Нучик вел учет каждому цехину, и его раздражали бесконечные траты мятежника.
— Король движется к Зюйдбургу на бронепоезде…
— По-вашему, я должен бронировать какой-нибудь эшелон?
— Почему нет?
— А потом разогнать и столкнуть их лбами?
Нучик поджал губы, помолчал, а через несколько мгновений, чуть сбавив тон, продолжил:
— Зато у тебя была бы крепость на колесах.
Он искренне считал бронепоезда одним из величайших военных изобретений человечества. Вид ощетинившейся стволами гусеницы завораживал барона, и он не понимал, почему дер Фунье даже думать отказался о создании могучей крепости на колесах.
— На железнодорожных колесах, — уточнил Нестор.
— Ну и что?
— Паротяги более маневренны.
— Но…
— Вы собираетесь учить меня воевать? — Нестор улыбнулся настолько обаятельно, что полностью нивелировал откровенно читавшееся в голосе высокомерие. То ли оскорбил, то ли пошутил, как это водится у друзей. Впрочем, какие они друзья…
Барон Ференц Нучик занимал во всемогущей Компании должность директора-распорядителя, а значит, был высокопоставленным специалистом по решению серьезных проблем. Более того, он был директором-распорядителем Департамента секретных исследований, то есть решал серьезные проблемы методами грязными, но эффективными. В настоящий момент Нучик занимался проектом «Заграта», добывал для Компании власть над миром, финансировал мятеж, а потому считал себя вправе влезать в распоряжения Нестора. До сих пор дер Фунье с контролем галанита мирился, но любому терпению рано или поздно приходит конец.
— На железнодорожные вагоны можно поставить пушки, — менторским тоном произнес Нучик.
— Которых у меня нет, — с иронией ответил Нестор и сделал еще один глоток вина.
— Королевские бронетяги снесут твои консервные банки за десять минут!
— Я знаю.
— У короля служат профессионалы с опытом настоящих боевых действий.
— Я знаю, — спокойно повторил дер Фунье.
— И что?
— Ничего.
— Что значит «ничего»? — взорвался Нучик. — На это «ничего» ты тратишь тысячи цехинов! Золото превращается в консервные банки, а ты бубнишь: «ничего»! И прекрати повторять, что знаешь, как нужно! Не сработает! Со мной — не сработает! Я…
— Вы знаете, как нужно? — с интересом полюбопытствовал дер Фунье.
Нучик ответил адигену яростным взглядом.
«Высокомерная тварь! Мерзавец! Вонючая голубая кровь! Гнилая белая кость! Чванливый подонок…»
Но при этом — самый талантливый офицер Герметикона.
Блестящим военным образованием могут похвастаться многие, а вот талантом — единицы. И Нучик, несмотря на всю свою ненависть к адигенам, прекрасно понимал, насколько выгодным приобретением стал для Компании дер Фунье. Сколько побед одержано, и сколько еще впереди… Но вот терпеть высокомерную ухмылку с каждым днем становилось всё труднее и труднее.
— Вся наша трудоемкая и дорогостоящая работа предназначена исключительно для глаз королевских шпионов, которых в Зюйдбурге полным-полно, — серьезно произнес Нестор. — Пусть Генрих думает, что я готовлюсь к осаде, это поможет ему расслабиться. Для него припасено нечто иное.
Нучик вздохнул, он понял, куда клонит дер Фунье.
— Когда вы разрешите моему кораблю лететь на Заграту? — с нажимом спросил Нестор. Полушутливый тон, которым дер Фунье начал беседу, испарился, перед бароном сидел жесткий и очень недовольный офицер, готовящийся к решающей битве. Перед ним сидел адиген, неудовольствие которого давило Нучика невидимым, но очень мощным прессом. — Когда?
И уверенность директора-распорядителя испарилась, сметенная огнем врожденной властности чистокровного адигена.
— Я всё еще считаю риск неоправданно высоким, — промямлил барон.
— А я не в состоянии воевать с Генрихом тем, что у меня есть! — Дер Фунье хлопнул себя по колену с такой силой, что Нучик вздрогнул. — Я придумал «Длань справедливости», я ее построил, и она нужна мне здесь!
— Переход, минуя Сферу Шкуровича, чрезвычайно опасен.
— На борту опытнейший астролог!
— Если «Длань справедливости» погибнет, Компания потеряет огромные деньги.
В действительности директор-распорядитель задерживал корабль по другим причинам: руководство Компании не хотело отдавать в руки дер Фунье столь мощное оружие. Директорам-наблюдателям требовался мятежный Нестор, потому что пожар на юге увел короля из Альбурга. Но при этом директора-наблюдатели абсолютно не желали видеть сильного Нестора. Однако у дер Фунье был рычаг давления на союзников, которые считали себя его хозяевами.
— Если «Длань справедливости» не придет, Компания потеряет Заграту!
— Неужели? — прищурился Нучик, пытаясь перейти в контратаку. — Потеряем, говоришь? С чего бы вдруг? Ты прекрасно знаешь, что беспорядки в южных провинциях лишь часть плана…
— Окончание мятежа развяжет Генриху руки, — усмехнулся Нестор. — Он вернется в Альбург и сотрет в порошок всех горлопанов, которых вы там расплодили.
— А почему мятеж должен закончиться?
— Потому что переделанными паротягами я Генриха не разобью, — издевательски объяснил дер Фунье. — И вы сами мне об этом рассказали, барон. И еще вы упоминали бронепоезд, но забыли об артиллерии, двух импакто и подавляющем преимуществе в живой силе. — Нестор поднялся на ноги и теперь скалой возвышался над вжавшимся в кресло Нучиком. — Генрих мчится на юг, барон, он жаждет расправиться со мной, потому что его захлестнули эмоции. Это всё, что у него есть — эмоции и тяжеленные кулаки. У нас же, в отличие от короля, есть четкий план войны, но он основан на использовании «Длани справедливости». И если вы продолжите вставлять палки в колеса, мне придется плюнуть на наше маленькое предприятие и тем оказать любезному кузену большую услугу — позволить удержать власть.
— И что же ты будешь делать? — Нучик очень хотел, чтобы в вопросе слышалась издевка, хотел дать понять, что деваться дер Фунье некуда, но у него не получилось.
— Покину Заграту.
— Так просто?
Нестор пожал могучими плечами:
— А что здесь сложного? В Зюйдбурге находятся четыре цеппеля, я могу зафрахтовать любой из них и отправиться, куда захочу. Любая армия Герметикона с радостью выдаст мне офицерский патент.
— А как на твоей репутации скажется мятеж против законного короля Заграты?
— Никак не скажется! Кого волнуют мелкие события на задрипанной планете? — Нестор скривил губы: — В отличие от Генриха, я прекрасно понимаю место Заграты в Герметиконе — она никому не интересна. — Дер Фунье выдержал паузу, презрительно оглядел Нучика и продолжил: — Поскольку свои перспективы я обрисовал, то перейдем к планам Компании относительно этого мира. Начнем с того, что, как только мой цеппель уйдет в «окно», вы эти самые планы сможете смело отправлять в печку…
Блеф или нет? Решение нужно принимать прямо сейчас. Нужно обдумать слова проклятого адигена и понять, действительно ли окончание мятежа вернет Генриху утраченные было позиции? Сумеют ли северяне совершить задуманное, если армия вернется в Альбург? Вряд ли — в этом дер Фунье прав. Но и усиливать непредсказуемого, почуявшего вкус власти адигена барону не хотелось. Компания ценила Нестора, однако…
— Кстати, просматривая вашу корреспонденцию…
— Ты вскрыл мое послание на Галану?! — Директор-распорядитель покраснел от гнева.
— Я?! — искренне удивился дер Фунье. — За кого вы меня принимаете, барон? Почту вскрыли мои люди, я же просто ее просмотрел… Забыл сказать, что вам нужен новый курьер, прежний чем-то отравился…
— Ты ответишь за это!
— Перед кем?
Нучик осекся.
Нестор выдержал паузу, давая галаниту возможность зачитать список, не дождался, выразительно усмехнулся и продолжил:
— Так вот, барон, просматривая вашу корреспонденцию, я обратил внимание на досадные ошибки в финансовых отчетах. По моим оценкам, вы взвинтили стоимость происходящего в Зюйдбурге на пятьдесят тысяч цехинов, и я могу это доказать. Полагаю, директора-наблюдатели не придут в восторг от ваших маленьких шалостей.
— Можешь доказать?
— Я распорядился задержать вашего помощника по финансовым вопросам… Не арестовать, конечно же, просто задержать для разговора… Необычайно интересного разговора.
В черных глазах мятежника пылала холодная насмешка. Черные глаза задавали простой вопрос: «Воюем или договариваемся?» Черные глаза предупреждали: «Воевать не надо…»
Черные глаза адигена обещали столько неприятностей, что Нучик сдался:
— У тебя будет корабль, Нестор.
Воевать сейчас — безумие. Нужно собраться с мыслями, понять, как крепко держит его за горло проклятый мятежник, попытаться выправить отчеты…
— И еще пять тысяч цехинов, барон. Завтра утром я должен расплатиться по нескольким счетам и выдать жалованье наемникам.
— Хорошо.
Нестор допил вино, подмигнул портрету какого-то древнего короля, что украшал стену кабинета, повернулся к Нучику спиной, явно намереваясь выйти из комнаты, но задержался и, не оборачиваясь, произнес:
— Мне надоело, что вы мне тыкаете, барон. В следующий раз потрудитесь быть вежливым, или я отрежу вам язык.

* * *

— Как вы и хотели, синьор: месса еще не закончилась. — Теперь старый Бен обращался исключительно к Валентину, на заносчивого старался даже не смотреть лишний раз — мало ли что? — Дальше ехать никак нельзя: во время воскресной мессы площадь оцеплена.
Помпилио сложил газету, которую распорядился купить сразу же, едва они въехали в Альбург, и недружелюбно посмотрел на трех гвардейцев в бирюзовых мундирах, перекрывших выезд на площадь. Посмотрел так, словно размышлял: замечать их или нет? В результате принял решение прогуляться и шевельнул правой рукой. Валентин соскочил с козел и помог Помпилио покинуть коляску.
— Мы успели, мессер.
— Очень хорошо, Теодор. И повозка мне понравилась.
— Я передам ваши слова вознице, мессер, ему будет приятно.
— Тогда не передавай.
Бен, который тоже слез на землю и теперь стоял у лошади, держа кепку в руке, молча выругался, но сумел сохранить на лице бесстрастное выражение.
— Ты не забыл приглашение, Теодор?
— Как можно, мессер? — Валентин извлек из нагрудного кармана пропуск, подписанный Генрихом II и скрепленный его личной печатью, с легким поклоном передал его хозяину и продолжил: — С вашего позволения, мессер, я отправлюсь на поиски нового алхимика. Я знаю людей, которые дадут необходимые рекомендации.
— Выброси это по дороге. — Помпилио отдал слуге газету. — И возьми коляску.
— Не думаю, что в этом есть необходимость, мессер.
— Как хочешь. — Помпилио помолчал, повторяя в уме состоявшийся разговор, после чего осведомился: — А как я его найду?
Теодор повернулся к вознице:
— Ждать здесь.
— Конечно, синьор.
Валентин перевел взгляд на хозяина:
— Коляска будет ожидать вас здесь, мессер, на этом самом месте.
— Спасибо, Теодор. Что бы я без тебя делал?
— К вашим услугам, мессер.
Бену очень хотелось спросить, как же он будет общаться с чванливым адигеном в отсутствие Валентина, но здравомыслие заставило его прикусить язык — с такими людьми лучше не шутить. Вместо этого он натянул на голову кепку, разумеется, после того, как Помпилио и его слуга отошли на несколько шагов от коляски, однако тут же стянул ее, поднял глаза к колокольне, поднес ко лбу указательный и средний пальцы правой руки и вознес главному загратийскому святому коротенькую молитву. В конце концов, Бен тоже был олгеменом и желал извиниться за пропуск утренней мессы.
Высоченная колокольня, шпиль которой — им служила статуя святого Альстера — упирался в самые облака, была архитектурным центром Альбурга, превосходя по красоте не только дома горожан — что естественно, но и расположенный в половине лиги к югу королевский дворец. Четырехугольная, сложенная из темно-коричневого камня, она, казалось, сошла со страниц детских сказок, элегантно соединяя тяжеловесность классической адигенской архитектуры с воздушной легкостью стиля нуво, овладевшего умами строителей на закате Эпохи Ожерелья.
Вблизи сложенного из огромных блоков основания башня воспринималась могучей скалой, но стоило отойти хотя бы на полсотни шагов, как плечистый исполин превращался во вставшую на цыпочки проказницу. Ощущение это достигалось благодаря тому, что стены колокольни состояли из сплошных витражных окон, поднимающихся от второго этажа до самой крыши. Из камня были сделаны лишь четыре опорные колонны, украшенные балконами и скульптурами, а между ними царило цветное стекло, складывающееся в великолепные картины, описывающие деяния святого Альстера.

Любоваться башней можно было часами, особенно сейчас, во время мессы, когда негромким переливчатым звоном ласкали слух маленькие колокола, однако Помпилио бросил на красавицу лишь короткий взгляд, похожий на небрежное: «Привет!», прошел внутрь собора, продемонстрировав стоящим у дверей гвардейцам свое «приглашение», остановился у входа и огляделся.
То ли отсутствие короля сыграло свою роль, то ли неспокойная обстановка вынудила покинуть родной мир многих знатных загратийцев, но людей на мессе собралось немного. Величественный собор был заполнен едва ли наполовину, а потому Помпилио не только без труда отыскал нужных ему людей, но и место рядом с ними оказалось свободным.
— Доброе утро, тетушка Агата, — пробормотал он, усаживаясь на скамью.
— Я уж думала, ты не придешь, — тихо ответила старая адигена.
— Приятно, что ты обо мне помнишь.
Агата чуть приподняла брови, Помпилио понятливо склонился к старухе, и она поцеловала его в щеку.
— Рада тебя видеть, Помпилио.
Семидесятилетняя адигена была последней из загратийской ветви семьи дер Суан. Единственный ее сын умер в пятнадцатилетнем возрасте, а двум дочерям были составлены удачные партии на Андане и Тинигерии, и возвращаться на Заграту они не собирались. Сухонькая, хрупкая старушка казалась безобидной, однако правила обширным поместьем железной рукой, надеясь передать его, вместе с титулом кому-нибудь из внуков.
— И я рада тебе, Помпилио, — негромко произнесла сидящая по левую руку от старой адигены девушка.
— Лилиан. — Помпилио склонил голову. — Превосходно выглядишь.
— Твои комплименты по-прежнему тяжеловесны.
— Я недостаточно времени провожу в светских салонах.
По губам Лилиан дер Ти-Нофаль скользнула улыбка.
Высокая и стройная блондинка была одета в модное ярко-красное платье, открытое ровно настолько, чтобы злые языки не назвали его вызывающим. Однако игривый наряд не добавлял тепла: красивое лицо девушки было по-адигенски холодным.
— Где путешествовал?
— Сюда прибыл с Анданы, у меня там были дела, а до того посещал Каату.
Лилиан вновь улыбнулась, и вновь — едва заметно. Словно было нечто забавное в том, что Помпилио упомянул Каату. Очень забавное.
— Торопился, как мог… Кстати, переход на Заграту оказался трагическим, я потерял алхимика, а Теодор забыл мне напомнить поставить свечку. Как думаешь, в этом есть знак?
— Помолчи хотя бы минуту, — велела старуха.
— Зачем?
— Затем, что я так хочу.
— Почему же ты сразу не сказала?
— Пообедаем сегодня, — произнесла Лилиан так, словно назначила деловую встречу.
— С удовольствием.
Сидящий за девушкой мужчина — лысоватый брюнет с маленьким и острым лицом, смахивающим на мышиную мордочку, наклонился и протянул было Помпилио руку, но епископ провозгласил: «Творите добро!», и прихожане дружно поднялись на ноги.
— Печально, что всё так быстро закончилось, — пробормотал Помпилио. — О чем была проповедь?
— Ты специально приехал к окончанию, — заметила старая адигена. — Тебе никогда не хватало терпения прослушать всю мессу.
Это заявление Агаты лысоватый мужчина воспринял с большим интересом, однако завязать разговор с Помпилио ему вновь не удалось, поскольку адиген как раз стал причиной небольшого замешательства.
В тот самый момент, когда направлявшиеся к выходу принцы оказались в паре метров от скамьи, Помпилио сделал шаг назад, галантно освобождая проход тетушке, но при этом перегораживая его королевским детям и их свите.
— В сторону, адир, — негромко произнес гвардейский офицер.
Помпилио обернулся и выдал обаятельную улыбку:
— Я, кажется, мешаю…
Но с места не сдвинулся.
Наследник престола, двенадцатилетний Генрих, удивленно посмотрел на незнакомого дворянина, среди придворных пронесся шепоток, лица гвардейцев стали решительными — они готовились смести наглеца силой, и старой Агате пришлось срочно спасать положение.
— Доброе утро, ваше высочество. — Она вышла вперед, не забыв наступить Помпилио на ногу, и присела в неглубоком реверансе.
— Рад вас видеть, адира дер Суан.
Старуха знала Генриха-младшего сызмальства, он не раз гостил в ее поместье и всегда называл тетушкой. Однако в официальной обстановке ни адира, ни юный принц не забывали об этикете.
— Позвольте представить моего гостя, ваше высочество: Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур.
Помпилио сдержанно кивнул. Принц удивленно приподнял брови. Старуха же позволила себе улыбку:
— Мой племянник немного неуклюж, но очень мил.
— Я заметил.
Мальчик, не отрываясь, смотрел на Помпилио, однако во взгляде не было агрессии или недовольства — только интерес. Так смотрят на человека, о котором много слышали, но никогда не видели лично.
— Добро пожаловать на Заграту, адир.
Младшие принцы шагнули вперед и без стеснения разглядывали незнакомца.
— Мессер, — едва слышно поправила Генриха-младшего успевшая приблизиться Агата. Теперь она держала юного, но высокого для своих лет принца за локоть и была уверена, что доведет разговор до конца. Кроме того, она почти шептала Генриху-младшему на ухо, и никто из придворных не слышал ни слова. — Наш гость из рода даров.
А это значит, что, будь ты хоть королем, хоть простолюдином, обращаться нужно «мессер» и никак иначе. К счастью для всех, Генрих-младший об этой тонкости знал.
— Добро пожаловать на Заграту, мессер.
И вновь тишина. Помпилио дружески улыбался, но не произносил ни слова, предоставляя Агате улаживать щекотливую ситуацию.
— Генри, твой отец пожаловал моему племяннику привилегию говорить «ты», — торопливо продолжила старуха. — Если хочешь услышать ответ, ты должен сделать то же самое.
Молчание Помпилио неприлично затягивалось, что вызвало среди придворных очередную волну недоуменного шепота. Им казалось, что назревает скандал.
— Я должен с ним поговорить? — растерянно спросил принц. — Тетушка, я не понимаю…
— Помпилио знает этикет не хуже нас с тобой, Генри. И если он решил привлечь твое внимание столь необычным образом, значит, у него есть на то основания. Продолжай разговор.
И юный принц показал, что достоин быть наследником престола. Он гордо вскинул голову и, глядя на лингийца снизу вверх, громко произнес:
— Дарую тебе привилегию говорить мне «ты», мессер Помпилио. Друг моего отца — мой друг.
— Благодарю, — улыбнулся адиген. — Счастлив видеть тебя в добром здравии, маленький принц. У нас не было возможности познакомиться, но я вижу, мой друг Генрих воспитал хорошего сына.
Мало кто мог себе позволить говорить с наследником престола столь свободно и непринужденно, а потому все находящиеся в соборе люди с любопытством вытягивали шеи, ловя каждое слово необычного разговора.
— Зачем ты прибыл на Заграту, мессер? Повидать отца?
— Когда-то я оставил здесь перстень, — намеренно громко ответил адиген. — За ним приехал.
Принц заметно вздрогнул, однако взгляд не отвел. Шепот вокруг усилился, удивлению придворных не было предела, а вот лысоватый господин неожиданно нахмурился.
— Надеешься его забрать? — поинтересовался Генрих-младший.
— Надеюсь его оставить, но если придется — заберу. Мне очень нравится этот камень — необычный игуаский алмаз с красным сердцем.
— Очень редкий камень.
— Я знаю, маленький принц.
Генрих-младший натянуто улыбнулся, кивнул старухе: «Адира Агата» и вместе с братьями продолжил путь к дверям. За принцами проследовала свита, и каждый проходящий считал своим долгом бросить на странного адигена изучающий взгляд.
Когда же вся королевская рать покинула собор, старуха повернулась к Помпилио и поинтересовалась:
— Что за история с перстнем?
Лилиан и лысоватый навострили уши, однако уже через секунду разочарованно вздохнули.
— Маленькое личное дело, тетушка, — обаятельно улыбнулся Помпилио. И сделал шаг в глубь собора. — С твоего позволения, я все же поставлю свечку в память о Форце. Он был неплохим человеком.
— Буду ждать тебя «У Фридриха».
Согласно обычаю на воскресную мессу королевская семья отправлялась через площадь пешком, с достоинством принимая от верноподданных положенные почести. Обратный же путь проделывался в позолоченной карете, запряженной шестеркой белых лошадей и сопровождаемой конными гвардейцами. Процессию, конечно, тоже приветствовали, однако отгороженные от народа властители Заграты имели возможность немного отдохнуть.
Или поговорить.
— Ты знаешь этого адигена? — спросил десятилетний Густав, едва карета сдвинулась с места.
— Впервые увидел, — пожал плечами наследник.
— У него красивый месвар, — заметил восьмилетний Георг, который обратил внимание исключительно на одежду Помпилио. — Почему папа никогда не носит месвары и нам запрещает? Во всех сказках адигены носят месвары.
— Потому что мы не адигены, — отрезал наследник. — Мы — загратийские короли.
— А папина бабушка была адигеной, он сам об этом говорил.
— Ты понял, о каком перстне шла речь, — продолжил Густав, не обращая внимания на слова Георга. — Я заметил, как ты вздрогнул.
Отнекиваться старший брат не мог и не хотел.
— Помпилио говорил об этом перстне. — Генрих-младший поднял руку и продемонстрировал брату украшение. Слишком крупное для двенадцатилетнего мальчика, а потому с трудом держащееся даже на перчатке. — Отец дал его мне перед тем, как отправиться на юг.
Большой алмаз был и в самом деле необычен: в самом его центре переливалась маленькая красная точка — сердце.
— Здесь какая-то тайна, — глубокомысленно сообщил маленький Георг. — Как в сказках…
— Отец что-нибудь сказал? — поинтересовался Густав, разглядывая перстень с таким видом, словно в нем, как это частенько бывает в сказках, прятался могущественный дух.
— Приказал не снимать, никому не отдавать и предупредил, что за ним может приехать адиген по имени Помпилио.
— И всё? — разочарованно протянул Густав.
— Нет, не всё, — качнул головой Генрих-младший. Он помолчал, обдумывая, следует ли рассказывать братьям всё, решил, что следует, и продолжил: — Отец сказал, что Помпилио — друг и позаботится о нас, если что-нибудь случится.
— А что может случиться?
— Не знаю. — Наследник вновь выдержал паузу. — Но отец ведет войну, и у него много врагов. Случиться может всё.
Камень мягко блеснул, словно подтверждая: «Всё может случиться, детки, поверьте, я знаю». И сердце его показалось капелькой крови.
— Мне это не нравится, — мрачно произнес Густав.
— Мне тоже, — вздохнул Генрих. — И Помпилио, вы же слышали, сказал, что с удовольствием оставит перстень у меня.
Фраза прозвучала настолько угрюмо, что Густав поежился.
— Что это значит?
— Это значит, Помпилио придет, если будет очень-очень плохо. А он не хочет, чтобы нам было очень-очень плохо.
— Папа победит всех врагов! — безапелляционно заявил Георг. — Папа сильный!
С этим заявлением принцы спорить не стали.
Главные двери собора Святого Альстера выходили на одноименную площадь, которая своими размерами уступала лишь ярмарочной, расположенной в Зюйдбурге. Размерами, но не красотой. Самая большая площадь южной столицы Заграты использовалась по прямому назначению: два раза в год, сразу после сбора урожая, на ней устраивались шумные и долгие, недели на три-четыре, торги, на которые съезжались купцы со всей Заграты — знаменитые Южные Ярмарки. Между ними работал куда более скромный по размерам рынок. А вот огромное, мощенное серым булыжником пространство площади Святого Альстера уже три столетия было свободно от торгов. На площади объявляли королевские указы, устраивали военные парады, карнавалы и цеховые шествия, а во все остальное время она была излюбленным, наравне с Прибрежным парком, местом гулянья горожан.
Южной стороной площадь упиралась в королевский дворец Заграшлосс. Величественный, но мрачноватый, поскольку, несмотря на несколько перестроек, он до сих пор сохранял черты мощного замка. Справа от дворца, на восточном краю площади, располагались казармы королевской гвардии, а слева возвышалась ратуша, часы которой играли каждую четверть часа. Все главные здания были выстроены в едином стиле из одинакового коричневого камня, а вот остальные дома площади специальным указом было велено штукатурить. Причем цвет штукатурки определяла королевская комиссия — властители Заграты заботились о виде, что открывался из окон дворца.
На первом этаже одного из этих домов, который расположился между собором и муниципалитетом, находился самый известный загратийский ресторан «У Фридриха». На его открытой террасе Помпилио отыскал тетушку Агату и того самого лысоватого господина, которого первоначально принял за управляющего тетушкиным поместьем.
— Как дела в Герметиконе? — светским тоном осведомилась адира Агата.
— Я не был там год. — Помпилио поднял бокал с белым вином. — За встречу.
— За встречу.
Нежный перезвон стекла, дружелюбные взгляды и легкое, освежающее белое…
— Хороший урожай, — одобрил Помпилио, рассматривая содержимое бокала на свет. — Этого года?
Он тоже умел вести светские беседы.
— Прошлого.
— Нужно будет запасти пару ящиков.
— Куда собираешься с Заграты?
— Будет зависеть от настроения.
— У вас интересная жизнь, — попытался вклиниться в разговор лысоватый.
— Она у меня одна. — Помпилио продолжил смотреть на тетушку. — Я привез Лилиан письмо с Кааты.
— Догадываюсь от кого, — усмехнулась старая адира.
— В данном случае нетрудно быть прозорливой. — Помпилио сделал еще глоток вина.
— Так ты прибыл к Лилиан? — уточнила Агата.
— Я прибыл на Заграту, тетушка. А значит, к Лилиан, к тебе и всем друзьям. Твоя дочь шлет привет.
Небрежная фраза заставила лицо старухи затвердеть. Она выдержала паузу, четко давая понять, что тема ей неприятна, после чего предельно холодным тоном поинтересовалась:
— Как поживает Мари?
— Она уверяет, что засыпала тебя письмами, тетушка. Наверняка в них был ответ на этот несложный вопрос. И еще…
— Помпилио, достаточно!
— Как будет угодно. — Помпилио насадил на вилку кусочек дыни, которая наилучшим образом оттеняла вкус загратийского белого, и выбрал другую тему: — В прошлый раз на мессе было гораздо больше людей.
— Ты слишком давно не посещал Альбург.
— Всего два года.
— С тех пор многое изменилось.
— Я вижу.
— Загратийское общество становится более прогрессивным и приветствует либеральные идеи. — Лысоватый предпринял вторую попытку вступить в разговор.
— Твое неожиданное появление заставило меня позабыть о приличиях, — улыбнулась адира Агата. — Ян, простите меня. Помпилио, позволь тебе представить Яна Зопчика, главного редактора «Загратийского почтальона».
— К вашим услугам, мессер.
Помпилио неспешно прожевал дыню, после чего кивнул:
— Мне тоже приятно. — Однако выражение его лица говорило об обратном.
— Я умолил адиру Агату разрешить мне присутствовать при встрече, поскольку не мог себе позволить упустить возможность познакомиться и поговорить со столь известным человеком. Надеюсь, вы простите мою смелость, мессер?
Зопчик хотел польстить, но попытка не удалась. Легкое неудовольствие, появившееся на лице адигена при представлении, сменилось кислым выражением. Но поскольку тетушка лишь кивала во время речи Зопчика, Помпилио пришлось поддерживать разговор самостоятельно.
— Два года назад «Почтальон» казался солидной газетой, — буркнул он. — Да.
Агата усмехнулась и поднесла к губам бокал с вином.
— Хотите сказать, что теперь это не так? — удивленно поднял брови Зопчик.
— Я просмотрел сегодняшний выпуск. — Помпилио положил в рот еще один кусочек дыни, и потому его следующая фраза прозвучала несколько невнятно: — Ты обвиняешь епископа во взятках?
Старуха покачала головой: жест Помпилио был оскорбительным. Однако Зопчик сделал вид, что ничего не заметил.
— Мы боремся за справедливость.
— «Мы» говорят расплодившиеся по всему Герметикону короли, — назидательно произнес адиген. — Тем они хотят отличаться от даров. А каждый приличный человек должен иметь свою собственную точку зрения и говорить «я». Ты приличный человек?
— Мы — это значит я, редакция и все либерально настроенные загратийцы. Я пишу для них.
— Вряд ли утренняя месса привлекла большое количество либеральных загратийцев. Я видел в соборе только тех, кого твоя газета называет замшелыми консерваторами.
— Совершенно верно, — признал редактор Зопчик.
— В таком случае что делал на мессе ты? Хотел извиниться перед епископом, но не собрался с духом?
— Я не оскорбил епископа, а выставил напоказ его грязные делишки, — мгновенно ответил Зопчик. — А на мессе я искал материал для следующей передовицы. Я считаю, что люди должны стать свободными. Должны сами устраивать свою жизнь…
— Что же им мешает? Олгеменизм?
— Религия дурманит сознание и помогает адигенам удерживать власть.
— Фраза, достойная галанита.
— Помпилио! — Тетушка Агата недовольно поджала губы.
— А я всё думал: когда же вы вспомните о моем происхождении? — усмехнулся Зопчик. Чувствовалось, что он не просто думал, а нетерпеливо ждал выпада Помпилио.
— Вспомнил, как только ты дал повод. Ты, кстати, чирит или прикидываешься атеистом?
— Я не прикидываюсь, — гордо ответил Зопчик. — Я убежден в том, что бога нет.
— В таком случае какое тебе дело до епископа, галанит? Ваши воззрения не пересекаются, почему бы не оставить старика в покое? Будь ты фанатичным чиритом, в твоих действиях было бы больше честности.
— Мне жаль, что выдающийся исследователь и путешественник мыслит столь узко. Мне искренне жаль, и я разочарован.
— Надеюсь, ты понимаешь, галанит, что мне глубоко безразличны твои чувства?
На этот раз слово «галанит» Помпилио выделил голосом и сопроводил презрительной гримасой, чем окончательно вывел редактора из себя:
— «Быть галанитом — не преступление, преступление быть живым галанитом», — процитировал Зопчик. — Знакомые слова, мессер?
— Их произнес на заседании лингийской Палаты Даров мой прапрапра— и еще несколько раз прапрадед, — с гордостью ответил Помпилио. После чего издевательски осведомился: — Запали в душу?
— Я нахожу их омерзительными.
— Будь я галанитом, я бы согласился. Но я адиген, а потому хочу спросить: скольких галанитских адигенов ты знаешь, Зопчик? Со сколькими знаком?
Агата поняла, что Помпилио не остановить, а потому просто потягивала вино, бросая на мужчин недовольные взгляды.
— Я вырос на свободной Галане!
— И раз в год ты накрываешь стол и празднуешь светлый праздник Сиулуку, день, когда вы начали избиение адигенов. Твои предки жгли, вешали и потрошили мужчин, насиловали, а потом четвертовали женщин. В этот день ты веселишься и пьешь вино. Ты еще находишь слова моего предка омерзительными, галанит? Они были произнесены через неделю после начала кровавой бани. И мой предок сказал то, что думал. И так думали все адигены Герметикона.
Зопчик, надо отдать ему должное, взгляда не отвел. Покраснел, но продолжил буравить Помпилио черными глазами. Зопчик разозлился, но самообладания не потерял:
— Это старая история, мессер.
— А то были старые слова.
— Галана изнывала под властью адигенов.
— Так же, как сейчас Заграта изнывает под властью короля?
— Генрих неплохой правитель, но не совсем хорошо понимает чаяния народа. — Зопчик постепенно успокаивался. — Современный человек должен сам вершить свою судьбу, за либеральными идеями будущее. Рано или поздно общество станет иным: свободным и толерантным.
— Ты льешь грязь на церковь, а тебя никто не трогает, — заметил Помпилио. — Куда уж толерантнее, галанит? На Линге ты уже прогуливался бы по камере.
— Я обвиняю епископа, а не церковь, — уточнил Зопчик.
— Я не заметил в статье доказательств, только общие слова. Очень грамотно расставленные слова. — Помпилио помолчал. — Церковь призывает к миру и стабильности. И я знаю, что раз на нее идет атака, значит, кому-то не нужно ни то, ни другое. У всякого действия есть цель.
— Новое счастливое общество.
— Король делает всё, чтобы у загратийцев была работа и доход. Что ты вкладываешь в понятие счастливое общество?
— У всех загратийцев есть работа и доход?
— Я путешественник, Зопчик. Я посетил множество миров с разной формой правления и везде встречал и нищих, и бродяг. Везде были преступники.
— Разве справедливо, что одни живут во дворцах, а другие ютятся в малюсеньких комнатах?
— Твой костюм стоит десять цехинов.
— И я хочу, чтобы у каждого человека был такой же.
— Но почему сейчас ты не ходишь в рубище?
— Ваш месвар стоит раза в три дороже моего костюма, — попытался контратаковать Зопчик.
— А я не разделяю твои взгляды о всеобщем равенстве.
Помпилио рассмеялся и взялся за бокал. На толстых пальцах сверкнули перстни с крупными камнями.
Старая адира улыбнулась. Галанит понял, что проиграл, и попытался зайти с другой стороны:
— Вот вы лингиец, так?
— Совершенно верно, — подтвердил Помпилио.
— На Линге действует самое жесткое Право гостей во всем Герметиконе. Сферопорт — единственное место, где граждане других миров могут жить и заниматься бизнесом.
— Ну и что?
— Заграта куда свободнее!
— Поэтому она рушится.
Зопчик осекся.
— С чего вы взяли?
— Я — путешественник, — напомнил Помпилио. — Я уже слышал подобные лозунги на Эрси. Знаешь ее историю?
— Какое отношение…
— Эрси заселили в Эпоху Белого Мора. Переселенцев возглавил верзийский дар Иоанн, который, подобно загратийскому Альстеру I, основал королевство, а не Палату Даров. В Эту Эпоху, после того как мир вернулся в лоно цивилизации, кто-то начал раскачивать лодку под лозунгами, которые ты только что нам излагал. Случилась революция, династия рухнула, однако парламентская республика продержалась всего два года, после чего ее сменила хунта, которая переросла в диктатуру, затем диктатура выродилась в империю, которая через десять лет раскололась на кучку враждующих королевств. Сейчас на Эрси вновь единое государство, которым правит обновленная хунта. На Линге ее называют Кровавой, а нужно очень постараться, чтобы заслужить от нас такой эпитет. Мы знаем толк в крови.
— Иногда события развиваются не так, как хотелось бы, — протянул галанит.
— Твои лозунги стирают грань между добром и злом, — очень холодно произнес Помпилио. — Они ведут к вседозволенности.
— Я верю в свои идеалы. — Зопчик поднялся и отвесил легкий поклон: — Адира, счастлив был повидаться. Мессер Помпилио, благодарю за интересную беседу. До свидания.
Помпилио проводил удаляющегося редактора взглядом, после чего вновь взялся за бокал.
— Вино на самом деле замечательное.
— Ты был слишком суров, — заметила тетушка Агата. — Ян действительно верит в справедливость и тем подкупает.
— Я не верю, — хмуро отозвался Помпилио.
— В справедливость?
— В Яна.
— Потому что он галанит?
— Потому что он лжив. Потому что мне не нравится то, что происходит на Заграте, а он это поддерживает.
— Здесь всё перепуталось, — вздохнула старая адира. — Генрих очень хочет быть хорошим, но ему недостает твоей жесткости.
— Он совершает одну ошибку за другой.
— И они могут стоить Генриху короны… — Агата покачала головой. — Так что это за история с перстнем? Для чего ты устроил представление в соборе?
Она была старой, но не глупой. Запоминающаяся сцена была сыграна не просто так, и Агата жаждала объяснений.
— Хотел, чтобы по Альбургу поползли слухи, — медленно ответил Помпилио. — Пусть местные говорят, что на Заграту прибыл родной брат лингийского дара. Надеюсь, это поможет.
— Сплетники решат, что Генрих договорился с Лингой, — догадалась старуха.
— Вот именно.
Агата помолчала, после чего тихо спросила:
— А на самом деле?
Помпилио покосился на официанта — тот мгновенно оказался рядом и наполнил бокалы собеседников вином, — дождался, когда он отойдет, и грустно сообщил:
— Существует негласная договоренность: Заграта входит в сферу интересов Кааты. Мы помогли бы только в том случае, если бы Генрих согласился вступить в Лингийский союз. Но есть условие…
— Он должен основать Палату Даров, — продолжила старуха.
— И потерять абсолютную власть над Загратой.
Агата вздохнула, внимательно вглядываясь в лицо Помпилио, и тот продолжил:
— На последних переговорах ему предложили три дарства из девяти, на которые имеет смысл делить Заграту. И все три здесь, на самом лучшем континенте. Генрих мог бы сделать властителями всех своих сыновей, но отказался.
— Не зря его называют Гордым, — обронила Агата.
— Ему стоило бы прозваться умным, — проворчал Помпилио.
— А что Каата?
— Нестор — адиген, пусть и выросший на Заграте. В отличие от Генриха, Нестор чтит законы и кажется каатианцам лучшим претендентом на трон. Они не настолько глупы, чтобы поддержать мятеж, но и мешать не станут.
— Значит, Генрих остался один?
— Именно поэтому я прошу тебя принять приглашение Мари и отправиться на Андану! — с жаром произнес Помпилио. — Нестор и Генрих могут доиграться до того, что Заграта повторит путь Эрси. А с адигенами на Эрси обошлись так же, как на Галане.
— Я не поеду, — отрезала старуха.
— Тетушка!
— Я не собираюсь доживать свой век в нахлебниках! — Агата гордо вскинула голову. — Я адигена, Помпилио, и здесь моя земля.
— Мир не имеет значения.
— До тех пор, пока он не стал твоим. Ты оставил Лингу, Помпилио, но смог бы ты ее бросить?
Мужчина опустил взгляд.
— Мир не имеет значения, Помпилио, ты адиген, ты первый в любом из них. Но за Лингу ты будешь драться до последней капли крови. За свою Лингу ты убьешь и умрешь. — Агата нежно провела пальцем по руке лингийца. — Я слишком стара, чтобы драться, но свою землю я не оставлю.
— Только на время, пока здесь всё не образуется.
— Ни на секунду, — покачала головой старуха и безапелляционно закончила: — Завтра я жду тебя на ужин.
— Конечно, тетушка.
— И не волнуйся насчет Генриха, Помпилио, его армия — единственная на Заграте, а потому самая сильная. Он справится.

* * *

«…Всю дорогу перед бронепоездом ехал разведывательный паровоз с двумя вагонами, в которых расположился пулеметный взвод. Однако эта предосторожность, на которой так настаивал полковник Роллинг, оказалась излишней — никто и ничто не препятствовало продвижению армии. Я в очередной раз убедился, что подданные верны мне и события на юге — досадное недоразумение, обусловленное ораторским искусством Нестора, которое, как говорят, весьма высоко. На всех станциях, где мы останавливались, меня встречали толпы загратийцев. Я обращался к людям, я общался с ними лицом к лицу, поверь, дорогой сын, это замечательный опыт. Мы так много думаем о наших подданных и так мало видим их… Это неправильно. Восстановив порядок, я обязательно введу новое правило: стану общаться с людьми не реже одного раза в месяц. Возможно, во дворце, возможно, для этого придется выстроить специальную приемную, но я принял решение — я должен быть ближе к народу. Надеюсь, что ты, мой дорогой сын и наследник, оценишь и поддержишь это начинание.
Возвращаясь же к нынешней поездке, хочу отметить, что народ выражает мне полную поддержку и настаивает на том, чтобы я как можно скорее покончил с мятежниками. Уверен, что в толпе находились и те, кто втайне желает победы Нестору, однако демонстрация военной мощи наверняка произвела на них нужное впечатление. Я никогда не думал, что на железнодорожных платформах бронетяги будут выглядеть внушительно и грозно, но они именно так и смотрятся. Чего уж говорить о бронепоезде или импакто?
Моя армия несокрушима!
Не скрою, мой дорогой сын, приближающаяся битва заставляет меня слегка нервничать. Я не опасаюсь сражения, пойми меня правильно, а нервничаю. Мне претит сама мысль, что загратийцы будут сражаться с загратийцами, но такова жизнь. И таковы адигены, одним из которых является Нестор дер Фунье. Увы, им нужна только власть. Для себя я решил твердо: Нестору придется умереть. Я убедился в подлости Нестора и уверен, что даже в изгнании он не оставит нас в покое. Он упорен.
А вот остальных мятежников я помилую. Я объявлю об этом накануне решающей битвы, которая состоится у стен Зюйдбурга. Я медленно подведу войска к оплоту мятежников, позволю им убедиться в моем превосходстве и несокрушимой мощи, а после, еще до первого выстрела, объявлю амнистию. И я сдержу слово даже в том случае, если никто из мятежников не покинет Нестора…»
Из личной переписки Генриха II Гордого, короля Заграты

Как и в подавляющем большинстве миров Герметикона, основным внутренним транспортом Заграты были оснащенные кузельными двигателями паровозы — стоимость их использования была куда ниже, чем дирижаблей. Железнодорожные пути протянулись во все уголки континента, а главной артерией Заграты считалась Южная дорога, идущая параллельно Южному тракту и связывающая Альбург с Зюйдбургом. Расстояние между двумя крупнейшими городами Заграты составляло почти две тысячи лиг, и на пути была лишь одна серьезная преграда — полноводная Каса. В свое время строителям пришлось потратить три года на возведение через нее железнодорожного моста, но получился он на славу: хоть и не очень красивым, зато крепким и надежным. Старый мост Южного тракта находился чуть выше по течению, а сложившийся вокруг него городок носил название Касбридж. Без фантазии, зато предельно доходчиво.
Задерживаться на берегах Касы Генрих не собирался, он рвался на юг. Однако у Нестора на этот счет имелись свои планы, в реализации которых мятежник весьма преуспел.
— Как это произошло? — сквозь зубы спросил король.
Бургомистр и начальник военного гарнизона Касбриджа были людьми рослыми, возможно, даже выше Генриха, однако страх заставил их съежиться, и теперь паникующие чиновники таращились на разъяренного короля снизу вверх.
— Но-но-ночью… — пролепетал бургомистр.
— В-в-вч-вчера… — добавил начальник гарнизона.
— Мерзавцы!
Даже в гневе Генрих II старался сохранять царственное величие: твердый взгляд синих глаз, холодное выражение крупного, с резкими чертами лица, уверенные жесты… Нет, один жест все-таки выдал бурлящее внутри бешенство — правой рукой король нервно погладил маленькую бородку.
— Я приказывал беречь мост, как зеницу ока!
— Мы с-ст-старались, ва-ва-ваше величество… я ли-ли-лично…
— Что лично?!
— Я п-пр-проверял!
— А я в-в-возглавил оп-п-полчение… я…
— Молчать!
— С-с-слушаюсь.
Дурные вести прилетели, едва бронепоезд остановился на вокзале Касбриджа.
Нестор захватил мост. Что значит захватил? Немедленно выбить! Уже… то есть… он ушел… Тогда в чем дело? В том-то и дело, ваше величество… что… Где бургомистр? Там… Где начальник гарнизона? Там… Где там?! У моста…
Король поспешил на берег Касы, где обнаружил и бургомистра, и начальника гарнизона, и разрушенный мост.
— Докладывайте по существу!
— С-слушаюсь, ва-ваше ве-ве…
— И не заикайтесь!
— Я п-п-постараюсь…
Стараться получалось плохо. И всё остальное тоже было плохо.
Нестор остался верен себе: ударил вовремя и сильно. Группа мятежников — начальник гарнизона предположил, что это были наемники, — сумела скрытно перейти на правый берег и захватить охрану врасплох. Пока местные узнали, что мост захвачен, пока подняли находящихся в Касбридже солдат, пока добирались две лиги до моста, мятежники успели закрепиться и встретили «штурмовой отряд» пулеметным огнем, чем окончательно погасили и без того невысокий пыл королевских солдат. На мост вышли рабочие, и за те десять часов, что мятежники удерживали позиции на правом берегу, они успели разобрать пути и взорвать центральный пролет. Теперь наемники сидели на левом берегу и открывали огонь по всем, кто выходил на мост.
— Вас обоих повесить мало, — просипел Махони.
— Вот именно мало, — зло бросил король.
Бургомистр побелел, начальник гарнизона потупился.
— Идиоты, — небрежно бросил полковник Алистер, блестящий командующий блестящих королевских драгун. Бросил и небрежно сдул пушинку с блестящего мундира цвета морской волны.
«Идиоты — что верно, то верно…»
Однако, несмотря на ярость, Генрих понимал, что ошибку допустил он. Мятеж наглядно продемонстрировал, что собой представляют провинциальные гарнизоны — надежды на них нет. Следовало отправить в Касбридж батальон гвардии, но… Не отправил. И Нестор мастерски воспользовался оплошностью.
«Ладно, посмотрим, как ты себя проявишь в открытом бою…»
Король поднялся на пригорок, передал трость адъютанту и навел бинокль на противоположный берег, изучая укрепления мятежников. Офицеры осторожно потянулись следом. Яркие мундиры королевской свиты были прекрасной мишенью, однако огонь мятежники не открыли. Складывалось впечатление, что они видели только тех, кто выходил на мост.
— У них «Шурхакены», — угрюмо сообщил Махони. — А чуть дальше, на опушке, стоят две «Марту».
— Если у них есть «Марту», мы не сможем использовать импакто, — мрачно отозвался Генрих, пытаясь отыскать указанные генералом цели. — Я не хочу рисковать.
— Цеппели могут бомбить с недоступной для пушек высоты, — возразил Махони.
— Но с какой точностью? — саркастически поинтересовался король. — И что будет, если бомбы окончательно разрушат мост?
— Всадники не пройдут по остаткам пролета, выбивать мерзавцев должна пехота, — произнес полковник Алистер, закончив изучать мост с помощью блестящего золоченого, украшенного монограммой бинокля. После чего покосился на помрачневшего Махони. — Подтянем «Шурхакены», несколько полевых орудий и под их прикрытием…
— Старый мост в наших руках, — подал голос полковник Роллинг, командир бригады бронетягов.
И блестящий Алистер понял, какую блестящую глупость только что сморозил.
— Как только мы переправим на тот берег хотя бы роту драгун, мятежники уйдут, — закончил Роллинг.
Он постарался, чтобы замечание прозвучало максимально корректно, ни в коей мере не задело чувств Генриха и его подданных. Из всех старших офицеров королевской армии Роллинг единственный обладал опытом боевых действий, но он был чужаком, наемником, а потому обычно его мнение интересовало загратийцев в последнюю очередь.
— У Старого моста нас может поджидать засада, — глубокомысленно изрек Махони.
— Верно! — поддержал генерала Алистер. — Они могли выкопать ямы, и кавалерийская атака захлебнется. В первых рядах должна идти пехота…
— По Старому мосту ходят паротяги, а значит, пройдут и бронетяги, — продолжил Роллинг. — Я сниму с платформы одну машину, и под ее прикрытием выдвинем на тот берег драгунский эскадрон. Но ставлю два цехина против бумажной марки, что мятежники уйдут еще до того, как мы закончим снимать бронетяг с платформы. — Подумал и добавил: — И засады там никакой нет.
В конце концов, он нанимался воевать, а не беречь чувства напыщенных болванов.
— Почему вы так думаете, Роллинг? — поинтересовался король.
— Потому что Нестор сделал здесь всё, что хотел, ваше величество, — немедленно ответил наемник. — Если бы он хотел взорвать мост полностью, он бы его взорвал. Если бы он пожелал захватить Старый мост — он бы его захватил.
Махони покраснел, но сдержался, пообещав себе при случае подгадить не по чину говорливому наемнику.
— То есть Нестор решил задержать нас, чтобы успеть подготовиться к обороне Зюйдбурга? — уточнил король. — Это вы хотите сказать?
— Нестор задумал снять нас с поезда, ваше величество, — объяснил Роллинг. — Я больше чем уверен, что в настоящий момент его люди разбирают пути лигах в десяти к югу. А может, уже разобрали и приступили к следующему участку.
Генриху очень хотелось спросить: «И что же нам делать?», но он вовремя сообразил, что такая постановка вопроса серьезно уронит его авторитет. Поэтому король выдержал паузу, вновь посмотрел в бинокль, словно стараясь отыскать портящих железнодорожные пути рабочих, и лишь после этого осведомился:
— Что вы предлагаете, Роллинг?
— Не поддаваться, — спокойно ответил наемник. — Необходимо выдавить мятежников с левого берега, закрепиться и начать ремонт моста. Одновременно создать подвижное соединение в составе двух драгунских полков и четырех бронетягов и выдвинуть его вдоль железнодорожных путей под прикрытием обоих импакто. При грамотных действиях это соединение сможет плотно контролировать до сорока лиг дороги. Еще столько же будут просматривать импакто.
— А через восемьдесят лиг нас снова будут ждать разобранные пути? — презрительно уточнил Алистер. Ему очень не хотелось отправлять два полка на вражескую территорию: если хитрый Нестор их разобьет, король будет недоволен, что плохо скажется на блестящих пока карьерных перспективах.
— Скорее всего, пути действительно будут разобраны, — пожал плечами Роллинг. — Придется взять с собой необходимые для ремонта материалы.
— Нестор может разобрать всю ветку, вплоть до самого Зюйдбурга, — грубовато произнес Махони. — Мы потеряем время.
— Мятеж — штука тонкая, основанная на эмоциях, — не согласился Роллинг. — Первые победы воодушевили население, однако осознание медленно, но неотвратимо приближающейся армии заставит людей нервничать. Наша неспешность посеет в них страх. Опять же — приближается время сева, так что время работает на нас.
— Не уверен, — задумчиво произнес король. — Не уверен…
Тридцатитысячной загратийская армия была только на бумаге, в отчетах казначейства да статистических выкладках. Как только дошло до настоящего дела, выяснилось, что выставить всю ее против мятежника не представляется возможным. Четыре тысячи солдат и офицеров перешли на сторону мятежника, еще четыре тысячи пришлось разбить на бригады и разослать по северным провинциям, в помощь гарнизонам, не справляющимся с расплодившимися разбойниками. Четыре тысячи человек: три пехотных и один драгунский полк при поддержке двух бронетягов, остались в столице. Две тысячи рассеяны по северным гарнизонам… Вот и получается, что двенадцатитысячному войску Нестора Генрих смог противопоставить всего шестнадцать тысяч человек. Девять пехотных и шесть драгунских полков. Перевес есть, но уже не столь значительный, каковым представлялся раньше.
Но еще больше настроение королю портил оставленный в столице Джефферсон, который сообщал, что обстановка ухудшается, народ неспокоен, и чем быстрее армия вернется в Альбург или же туда долетит весть о безоговорочной победе над мятежниками, тем лучше. У старого полицейского генерала было много недостатков, однако склонность к истерикам среди них не числилась, а значит, отправленные в северные провинции войска не справляются, и необходимо как можно скорее продемонстрировать силу. Подавить мятеж и тем развязать себе руки для успокоения северян.
Генрих вернул адъютанту бинокль, взял свою трость и распорядился:
— Карту!
Он прекрасно представлял оставшийся до Зюйдбурга путь, однако расстеленная на земле карта добавляла импровизированному совещанию внушительности. Пригорок, полуразрушенный мост, засевшие на той стороне пулеметчики — при желании можно было представить пороховой дым, идущие в атаку войска и крики «Ура!». Героический, если вдуматься, эпизод, придворные художники наверняка отразят его в величественной картине «Форсирование Касы».
— Между Касбриджем и Зюйдбургом около четырехсот лиг. — Кончик королевской трости последовательно указал на один город, на второй, а после прочертил путь. — Железная дорога и Южный тракт идут параллельно, серьезных препятствий нет… Сколько времени уйдет на починку моста?
Алистер придал физиономии недоуменное выражение. Махони пожал плечами.
— Двое суток, — негромко доложил Роллинг.
— Это ваше предположение?
Король хотел немного осадить наемника, чтобы остальные офицеры не чувствовали себя совсем уж дураками, однако вышло только хуже.
— Спросил у местных инженеров, как только узнал, что мост поврежден, — сообщил Роллинг. — Сначала они просили четыре дня, но я рассказал, что во время войны саботажников принято вешать, и они согласились с тем, что работы можно ускорить.
Махони и Алистер стояли, будто оплеванные.
«А ведь Роллинг, несмотря на чин, всегда был самым незаметным из всех армейских офицеров, — подумал Генрих. — И вот, на тебе: вешать саботажников. Волей-неволей пожалеешь, что Заграте не приходилось воевать».
С тех пор как захлопнулись Вечные Дыры и люди стали путешествовать между мирами на цеппелях, межпланетные войны практически сошли на нет: ни одно государство Герметикона не было в состоянии построить флот вторжения нужного размера. Да и не собиралось строить, потому что все помнили попытки захвата Бахора и Хансеи, закончившиеся позорным бегством остатков посланных войск. Генералы герметиконских армий проанализировали те события и сделали правильный вывод: в мелких и бедных мирах война способна принести успех, в крупных — никогда. А потому Заграта, с ее сорокамиллионным населением, чувствовала себя в безопасности.
В результате королевская армия, даже самые лучшие ее части, была начисто лишена боевого опыта — подавление мелких бунтов не в счет, — а у офицеров, обучавшихся в престижных лингийских и каатианских военных академиях, отсутствовала боевая жесткость, которую с такой легкостью и такой естественностью продемонстрировал Роллинг. Да и не подкрепленные постоянным применением навыки постепенно терялись.
— Мы перейдем Касу по Старому мосту и двинемся на юг, — медленно произнес Генрих, внимательно глядя на сосредоточенных офицеров. — С собой я возьму бронетяги, импакто и кавалерию. Полковник Роллинг, полковник Алистер, начинайте выгрузку войск.
— Слушаюсь, ваше величество.
— Слушаюсь, ваше величество.
— Генерал Махони, вы остаетесь в Касбридже. Ремонтируете мост, после чего выдвигаетесь следом. Учитывая разницу в скорости, вы догоните нас примерно вот здесь, в двухстах лигах южнее, сразу за Салуанскими холмами.
— А если пути будут разобраны? — хмуро поинтересовался генерал.
Сначала Махони почувствовал обиду — его, главнокомандующего, оставляют в тылу! Позор! Оскорбление! Потеря лица! Он даже хотел бросить Генриху что-нибудь резкое, однако почти сразу сообразил, что король доверил ему половину армии. А это, как ни крути, высокая честь.
— Если пути будут повреждены, мы встретимся еще ближе к Зюйдбургу, — пожал плечами Генрих и тяжело оперся на трость. — Не волнуйтесь, генерал, без вас мы веселье не начнем. Нам нужны пехота и артиллерия.
— Нестор хотел ссадить нас с поезда, ваше величество, — мрачно произнес Роллинг. — Мне жаль, что у него получилось.
— Слабак, — прошипел Алистер.
Король дружески потрепал блестящего командира блестящих драгун по плечу и поинтересовался:
— Вы подозреваете подвох, Роллинг?
— Идет война, ваше величество. Война — это путь обмана. А Нестор дер Фунье, насколько мне известно, — человек войны.
А еще на войне время становится столь же ценным, как в Пустоте.
Совет Роллинга был хорош всем, кроме одного — он затягивал кампанию недели на две, а то и на месяц. Этого времени у короля не было.
— Нестор планирует дать сражение у Зюйдбурга. Разведчики докладывают, что вокруг города возводятся укрепления, а на заводах паротяги переделывают в паршивое подобие бронетягов. Нестор понимает, что лишь грамотная оборона позволит ему устоять против моей армии, но… Но он ошибается. Мы его сокрушим!
— Да! — Алистер топнул ногой.
— Да! — Махони сжал кулаки.
— Да, — вздохнув, кивнул Роллинг. — Наверное.
Но в ушах Генриха стояла другая фраза наемника: «Война — это путь обмана».
Война — это путь обмана.
Путь обмана…

Глава 3,
в которой Дорофеев изучает историю вопроса, Помпилио нанимает Мерсу, Мерса предает Помпилио, Вебер тренируется, а Бабарский и Галилей шляются по темным подворотням 

— Да здравствует король! Да здравствует Трудовая партия! — провозгласил оратор, и весьма приличная по меркам Альбурга толпа — человек двести, не меньше — разразилась одобрительными воплями.
— Да здравствует свободная Заграта!
— Отстоим наш мир!
— Диктатура не пройдет!
— Не пройдет!
Зажигательный рев собравшихся привлекал внимание, и к толпе присоединялись всё новые зеваки. Ремесленники, крестьяне, сезонные рабочие, их было больше всего, однако стояли в толпе и другие люди. Одетые в чистые выходные костюмы и прогулочные платья рантье, чиновники, инженеры… И не просто стояли, а одобрительно кивали и поддерживали оратора:
— Да здравствует свободная Заграта!
Либералы, с удовольствием разделяющие «передовые» взгляды и с презрением относящиеся к «замшелой монархии».
— Да здравствует Трудовая партия!!
Оратор передохнул, наслаждаясь приветственными воплями послушной толпы, после чего приступил к основному выступлению:
— Граждане свободной Заграты! Ужасное преступление королевской полиции должно стать последним пятном на совести этих бешеных псов! Их челюсти готовы сомкнуться на завоеваниях нашей демократии…
Наглые слова оратора заставили Баззу Дорофеева скривиться — безобразный шрам от сабельного удара, пересекающий лоб и левую щеку капитана, придал лицу угрожающее выражение, — однако он промолчал. Расплатился с возницей, оставив на чай две марки ассигнациями, выбрался из коляски, одернул белоснежный парадный мундир офицера Астрологического флота Герметикона и мрачно осмотрелся.
За те два года, что «Амуш» не приходил на Заграту, привокзальная площадь не изменилась. Старинные дома с черепичными крышами, большой фонтан, в центре которого улыбается каменный Альстер II Шутник — веселый король лично спроектировал памятник себе, — и коричневая громадина вокзала. Всё на месте. Если что и поменялось, так это люди, которые… которые, по мнению Дорофеева, должны были проводить воскресное утро где угодно, но только не на подозрительном митинге. В памяти Баззы загратийцы остались добродушным и приветливым народом, уважающим королевскую власть и далеким от сомнительных идей. Но с тех пор как наемная коляска вкатилась на столичные улицы, капитан не увидел на лицах прохожих ни единой улыбки. Подобие веселья наблюдалось только у митингующих, однако слова оратора вызывали не радость, а веселую злобу.
— Мы должны строго судить преступников в золотых погонах!
— Да! Да!!
— Всё правильно!
— Мы требуем принятия четких законов, защищающих права…
Базза покачал головой, поднялся по ступенькам — швейцар предупредительно распахнул тяжелую дверь — и вошел в прохладный полумрак холла Клуба цеповодов.
«Надеюсь, здесь я найду ответы…»
Потому что, как бы цепари ни отнекивались, именно они считались главными сплетниками Герметикона. И считались заслуженно. Новости и слухи цепари разносили между мирами куда быстрее газетчиков, а потому за точной информацией знающие люди шли в портовые кабаки. Или Клубы цеповодов. Если, конечно, их там ждали.
— Добро пожаловать, синьор Дорофеев! Рад видеть вас снова.
Базза отдал фуражку лакею, рукой пригладил каштановые волосы и только после этого посмотрел на улыбающегося распорядителя.
— Взаимно, Гуго. Как в этом году с вином?
Мимику левой, изуродованной шрамом половины лица Базза контролировал с огромным трудом, а потому даже дружелюбные его улыбки выглядели несколько… натянутыми.
— В прошлом году урожай был лучше, вы оцените.
— Отлично.
Дорофеев покосился на свое отражение в зеркале, еще раз поправил мундир и прошел в главный зал.
Который, к его удовольствию, ничуть не изменился.
Облицованный серым камнем камин, бездействующий по причине теплой погоды, мягкие кресла, в которых так приятно полулежать, ведя неспешную беседу, толстые, скрадывающие шаги ковры на полу и обязательная для каждого отделения Клуба мраморная доска с именами самых великих цеповодов Герметикона. Открывал список Оскар дер Шет, легендарный капитан, командовавший самым первым цеппелем Этой Эпохи. А седьмым, предпоследним, значился Якоб Дорофеев, родной прадед Баззы, считающийся национальным героем Верзи.
«Господа…»
Дорофеев отсалютовал великим, после чего внимательно оглядел расположившихся в зале капитанов. Компания вольных торговцев небось прикидывают, как загрузить в свои цеппели побольше беженцев. Пара галанитов в форме Компании… При появлении офицера Астрологического флота они поморщились и удостоились ответной гримасы. Вздрогнули и отвернулись — всё правильно, благодаря шраму яростные гримасы получались у Дорофеева куда лучше дружелюбных. Трое хамокианцев — этих ребят с татуированными лицами ни с кем не спутаешь…
— Базза, дружище! Какими судьбами?
«Наконец-то знакомый!»
— У меня только одна судьба, Томми, — Помпилио.
Дорофеев крепко пожал приятелю руку и плюхнулся в соседнее кресло.
— Какого дьявола твой мессер позабыл на Заграте?
— Семейные дела, насколько я понимаю. — Базза кивнул официанту: — Белого прошлогоднего, что хвалит Гуго…
— Все ищете Ахадир?
— Никогда не занимались такой ерундой, — вздохнул Дорофеев. — Мы…
— Да ладно, Базза, уж мне-то мог бы сказать! — Томми заговорщицки подмигнул Дорофееву. — Все знают, что Ахадир — идефикс Помпилио.
Точнее — идефикс всех цепарей Герметикона, мечтающих отыскать легендарную священную планету не меньше, чем Изначальный мир или три потерянных планеты Ожерелья. Однако Базза был человеком прагматичным и в сказки не верил.
— Ахадира не существует.
— Как и цеппеля Одинокой Матери, — поддакнул Томми.
— Как и цеппеля Одинокой Матери, — согласно кивнул Дорофеев. — Не поверю, пока не увижу.
— А как же это? — Томми торжествующе продемонстрировал Баззе первую полосу «Каатианского вестника». — Одинокая Мать появилась на Абакате!
Томми Джонс никогда не забирался дальше ближайших к Ожерелью планет Бисера, а потому обожал таинственные истории о необъяснимых событиях в дальних мирах, и жадно поглощал даже самые завиральные журналистские байки.
— Цеппель опять явился ночью, прошел сквозь вижилан и взял курс на север. А на следующий день сообщили о гибели небольшого города…
— Одинокой Матери не существует, — усмехнулся Базза.
— Кто же совершает убийства?
— Работорговцы, пираты…
— Жителей не похищают и не грабят, просто убивают.
— Одинокая Мать появляется только в приграничных мирах. На мой взгляд, одного этого факта достаточно, чтобы понять, что это или работорговцы, или пираты.
— Ни то ни другое! — замотал головой Джонс. — В газетах пишут…
— Томми!
— Базза? — Джонс поднял брови. — В кои-то веки я могу поговорить с человеком, который лично облазил все миры Герметикона. Так что не мешай.
— В кои-то веки ты встретил человека, который не верит ни в одну из этих историй. — Дорофеев рассмеялся, удобнее устроился в кресле и поинтересовался: — Давно здесь?
— Да как сказать… — Томми глотнул коньяка. — Всего шесть часов, но уже второй раз за неделю. И седьмой за месяц. Ухожу в четыре пополудни.
— Открыли регулярный рейс?
— Почти.
— Беженцы? — осведомился после короткой паузы Дорофеев.
И услышал ожидаемое:
— Да.
Джонс был капитаном «Белой Птицы», сверхбольшого пассера транспортной фирмы «Регулярные линии Северного Бисера», и обычно ходил по Ожерелью — гонять его вместительное судно на Заграту не имело коммерческого смысла. Теперь же, судя по всему, ситуация изменилась.
— Прибыль, Базза, проклятая прибыль, — проворчал Джонс после того, как официант доставил Дорофееву выпивку. — Сюда везем всякое дерьмо, а отсюда — перепуганных людей. Стоимость билетов задрали в три раза, но будь я проклят, если пустует хоть одно место.
— Что за «дерьмо»?
— Отребье со всего Герметикона, — не стал скрывать Томми. — Подонки, почуявшие запах наживы… Ты в курсе, что здесь происходит?
Торопиться с ответом Базза не стал. Погладил левую щеку — приятель знал, что этот жест означает задумчивость, — глотнул вина: «Действительно неплохо!», после чего медленно ответил:
— Кто-то говорит, что мятеж. Кто-то — что гражданская война. А на площади горланят клоуны.
— Трудовая партия, — мрачно сообщил Джонс. — Те еще ублюдки.
— Чего хотят?
— Власти.
— Почему их не повесят?
— Потому что Генрих — слабак. — Томми допил коньяк и жестом велел официанту повторить: — Четыре дня назад полицейские разогнали несанкционированный митинг. Пару активистов задержали, еще парочку избили. В принципе, поступили по закону, но трудовики подняли в парламенте вой и требуют принятия Билля о справедливости. Хотят, чтобы полицейских наказывали за применение силы.
— Даже в том случае, если всё сделано по закону? — поднял брови Дорофеев.
— Сейчас в Альбурге говорят не о законе, а о справедливости, — хмыкнул Томми. — Большинство газет поддержали трудовиков и вопят, что король хочет воспользоваться мятежом и разогнать парламент.
— Врут?
— Скорее всего.
— А что король?
— Отправился на юг.
— Значит, все-таки война?
Томми посопел, испытующе глядя на Баззу, после чего осведомился:
— Тебе действительно интересно или у нас нет других тем для разговора?
Дорофеев понимал, что Джонсу не терпится вывалить на приятеля все известные ему факты, однако приличия должны быть соблюдены: ни один уважающий себя цепарь не хочет показаться сплетником. Необходимо подтвердить важность разговора, а потому Базза соорудил на искореженном лице предельно серьезное выражение и веско ответил:
— Дела Помпилио наверняка связаны с местными событиями, и чем лучше я в них разберусь, тем… гм… будет лучше.
И плотину прорвало.
— Тогда все в порядке, — повеселел Джонс. — Всё началось с угрозы голода…
— Какой голод, Томми? — Дорофеев недоверчиво посмотрел на приятеля. — Заграта — сельскохозяйственный мир.
— Они даже экспортировали продовольствие на Чурсу, — подтвердил Джонс. — А несколько месяцев назад, когда начался голод на Свемле, местные умники решили крупно заработать и сплавили им почти весь урожай северных провинций. Потом же случилось то, чего никто не ожидал — неурожай, к которому добавился массовый падеж скота. Братья Доброй Дочери зафиксировали вспышку анилийской язвы, хотели даже закрыть планету на карантин, но король убедил их не принимать решительных мер. Одним словом, Заграте пришлось покупать продовольствие…
— В других мирах?
— Ага.
— А как же юг?
— Доберемся, — пообещал Томми. — Ситуация усугубилась тем, что король крупно вкладывался в развитие промышленности, брал большие кредиты, а незадолго до неурожая и язвы банки потребовали возврата долгов. Генрих расплатился, а буквально через две недели ему пришлось срочно закупать продовольствие для северян, половину из которого он роздал, а вторую половину продал за бесценок. Голода король избежал, но казну опустошил. Новый казначей посоветовал Генриху печатать больше бумажных марок, что привело к инфляции. В итоге новые заводы стоят, золото сожрали, а ситуация продолжает ухудшаться, потому что множество людей осталось без работы. Сезонные рабочие сбиваются в шайки и терроризируют провинции, полиция не справляется, а войска заняты мятежом.
— Так что с югом? — повторил Дорофеев.
— Когда начался падеж скота, Нестор дер Фунье убедил Братство ввести карантин по линии Касы. Сначала король не понял, что случилось, а когда сообразил, что Нестор перестал отправлять на север продовольствие, взбесился и потребовал объяснений, но было уже поздно. Южане встали за Нестора горой — ведь на юге не было ни голода, ни падежа скота, — и он за несколько дней вышиб из семи провинций всех верных Генриху людей.
— С помощью народа? — скептически осведомился Дорофеев, поглаживая шрам.
— С помощью наемников.
— Значит, мятеж готовился давно… — Базза помолчал. — Неурожай мог быть случайным, а вот эпидемию анилийской язвы можно организовать. Было бы желание.
— Но кому это надо? — округлил глаза Джонс.
— Тому, кому нужна Заграта.
— Нестор устроил эпидемию?
Томми был хорошим капитаном, однако человеком предельно мирным, гражданским. Мятеж — еще куда ни шло, это он понять мог, а вот то, что кто-то мог сознательно заразить стада смертельно опасной болезнью, у него в голове не укладывалось. Но Дорофеев не стал настаивать на своей версии. Зачем? Ведь всё уже случилось, и теперь неважно, сама вспыхнула язва или нет. Важно то, что она помогла Нестору.
Базза вновь погладил шрам и, прищурившись на холодный камин, протянул:
— Но почему король не перенаправил народный гнев на мятежников? Следовало мобилизовать голодных и лишившихся работы северян и направить их на юг. Нестор бы не устоял.
— Стравить между собой загратийцев? — ошеломленно уточнил Джонс.
— Ага, — спокойно подтвердил Дорофеев. — Это разумнее, чем распылять силы, пытаясь одновременно тушить и север, и юг.
Жесткость приятеля выбила Томми из колеи. Он медленно, словно впервые увидел, оглядел Баззу, задержавшись взглядом на безобразном шраме, после чего криво усмехнулся и произнес:
— Генрих не хочет превращать мятеж в гражданскую войну. И я его понимаю.
— Избежать войны можно только одним способом — победить, — твердо произнес Базза. — А король, судя по твоему рассказу, на это неспособен.

* * *

«Когда всё началось? И почему всё началось? Кто виноват? Кто не справился? Король? Но даже я, человек, выросший в демократическом обществе, считаю Генриха II замечательным правителем. Можно даже сказать — идеальным правителем. Его законы и сбалансированные налоги превратили Заграту в рай для предпринимателей, а начатая земельная реформа может считаться образцом для подражания. Люди жили в достатке, а мир процветал. Чего же им не хватило? Чего? Или же склонность к разрушению есть бессознательная потребность человека? Или же мягкие законы развратили загратийцев, привели к мысли, что можно требовать больше? Что король им обязан…
Или же все дело в проклятом неурожае? Но ведь голод так и не наступил, а загратийцы все равно озлобились. И во всех своих бедах обвинили Генриха.
Всё правильно, он — правитель. Но он — хороший правитель. Или нет?
Я перестал понимать происходящее.
Почему первый же серьезный кризис заставил загратийцев отвернуться от Генриха и сплотиться вокруг Трудовой партии? Почему они так легко начали называть себя „гражданами“, хотя даже я, истинный бахорец, с гордостью считал и считаю себя подданным? Почему сезонные рабочие собираются в разбойничьи банды? Ведь король обеспечил их продовольствием… Получается, дело не в пустых желудках, а в лозунгах и требованиях, которые становятся всё более и более наглыми. Они хотят всего и уже не в состоянии остановиться.
Они перестали быть загратийцами, превратились в толпу…
Вчера я узнал о нападении на поместье синьора Хансена — замечательного, энергичного человека, который, благодаря реформе Генриха, смог стать землевладельцем. Он обустроил поместье по последнему слову техники и щедро платил рабочим. Два года назад я помогал ему наладить производство удобрений, а вчера узнал, что поместье сожжено, а синьора Хансена застрелили. Это сделали рабочие, которым он щедро платил.
Почему они это сделали? Разве Хансен был виноват в неурожае? Или же с него начали?
Куда всё катится?
И как мне от этого спастись?»
Из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

Шипение становилось всё громче. Загнанный в атанор «чалый ворон» стремительно разлагался, выделяя необходимый для завершения процесса газ. Сейчас его количество в запечатанной печи росло с каждой секундой, и Мерса не отрывал взгляд от хронометра: реакция должна быть выверена до мгновения, поспешишь — не получишь нужного количества, опоздаешь — и давление разнесет старенький атанор на куски. И хорошо еще, если только атанор, случалось, что вместе с печью на куски рвало и бестолковых алхимиков.
Тридцать секунд…
Давление растет, напряжение растет, рука подрагивает у заглушки, и в этот миг некстати звякает колокольчик.
— Проклятье!
Обычно Мерса не запирал входную дверь во время работы, кричал посетителям, чтобы оставались в лавке, и спокойно заканчивал опыт. Добрые загратийцы с пониманием относились к трудолюбивому алхимику и не отказывались подождать. Однако события последних недель приучили Андреаса к осторожности, добрые загратийцы стремительно менялись, и приходилось быть начеку.
Двадцать секунд…
Перезвон повторился. Шипение усилилось — газ рвался наружу, отыскивая в тщательно замазанных швах мельчайшие пробоины.
— Иду! — крикнул Андреас, прекрасно понимая, что не будет услышан.
«Еще чуть-чуть!»
Десять…
Колокольчик взбесился, однако Мерса заставил себя о нем не думать. Едва секундная стрелка встала на тройку, Андреас дернул за ручку, выдернув заглушку из стеклянной трубки, и газ устремился в колбу. Раскаленный до нужной температуры, он быстро смешался с поджидающим его «рассветным змеем», и на дне колбы появился искомый голубой осадок. Опыт завершен.
Алхимик выключил атанор, сбросил фартук и поспешил к двери, на ходу натягивая черный сюртук.
— Тысяча извинений! Миллион извинений! Я никак не мог… — И прикусил язык, сообразив, что раздраженный посетитель плевать хотел на его слова. — Здравствуйте.
На пороге стоял худощавый мужчина в элегантном костюме-тройке.
— Что… э-э… вам угодно? — Мерса поправил съехавшие на нос очки.
Посетитель скептически оглядел растрепанного алхимика через идеально чистые стекла пенсне, поджал губы, словно говоря себе: «Всё так, как я ожидал», и шагнул внутрь, на ходу снимая шляпу.
Мерса знал, что в его внешности не было ничего героического или же просто примечательного. Худощавый, среднего роста алхимик был обладателем тусклого лица, которое резко сужалось к подбородку, отчего казалось треугольным. Подбородок, соответственно, получился узеньким и безвольным, зато над ним скалой нависал мясистый нос, по обе стороны от которого прилепились серые пуговки глаз. Мерса знал, что не производит впечатления, однако пренебрежение, с которым его оглядел незнакомец, выходило за рамки приличий. Стоило бы возмутиться, однако Альбург был не только загратийской столицей, но и сферопортом, а потому клиенты к Андреасу заглядывали самые разные, из всех уголков Герметикона, в том числе и из тех, где даже краем уха не слышали о приличиях. Будешь возмущаться — уйдет, обратится к конкуренту, а с работой сейчас не очень… Так что надо проглотить обиду и подождать, посмотреть, что за птица прилетела, и тогда уж решать, выставлять его вон или нет.
— Меня зовут Андреас Мерса, доктор алхимических наук, — с достоинством сообщил алхимик. — Я…
Посетитель поднял руку, призывая Андреаса к молчанию, не оборачиваясь, протянул визитку, на которой значилось короткое: «Теодор Валентин», а сам продолжил изучать помещение. Покосился на прилавок, цокнул языком при виде раскрытой бухгалтерской книги, рядом с которой лежали четыре грязные ассигнации, брезгливо поморщился при виде двух простеньких акварелей на стенах и в тот самый миг, когда раздраженный затянувшимся молчанием Мерса открыл было рот для вопроса, поинтересовался:
— Вас зовут Андреас О. Мерса?
Представление алхимика Валентин либо не расслышал, либо не пожелал расслышать.
— Да, — подтвердил Мерса.
— Четыре года назад ученый совет Гинденбергского университета Герметикона присвоил вам звание доктора алхимических наук?
— Совершенно верно. Но я хочу…
— Неважно.
Валентин выдвинул кресло для посетителей на центр комнаты, распахнул дверь и замер слева от нее. Не сообразивший, что происходит, Мерса вновь заговорил:
— Послушайте, я…
И снова был оборван:
— Постарайтесь произвести впечатление, синьор алхимик.
— Что?
А в следующий миг Валентин отчеканил:
— Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур!
И в лавку медленно ступил адиген. Чистокровный адиген, насколько в этом разбирался несчастный Андреас. От кончика носа до распоследнего заусенца. Хотя… откуда у адигенов заусенцы? Маникюр этому вельможе с детства делают лучшие цирюльники Герметикона.
— Мессер, позвольте вам представить Андреаса О. Мерсу, доктора алхимических наук Гинденбергского университета Герметикона.
Андреас судорожно сглотнул и выдавил улыбку. Он искренне надеялся, что светскую.
Явившийся в лавку адиген был плотен телом и абсолютно лыс. Лет ему, как на глаз определил Мерса, было не более тридцати пяти — тридцати восьми, однако отсутствие волос, а главное — застывшее на лице высокомерие прибавляли Помпилио с десяток лишних. Расположившись в кресле — Валентин вытянулся за левым плечом хозяина, — адиген несколько секунд скучающе рассматривал алхимика, после чего жестом предложил ему стоять «вольно». Никогда раньше Андреас этого знака не видел, однако мгновенно сообразил, что это именно он. Или не он, но всё равно можно расслабиться.
— Теперь, когда ты знаешь, кто я, поговорим о тебе.
Голос у адигена оказался низким, довольно тяжелым, но приятным.
— Что э-э… вам угодно? — Мерса постарался взять себя в руки. В конце концов, это просто клиент. Необычный, но клиент.
— Мне угодна коробка патронов пятнадцатого калибра, снаряженных «красным стерчем». — Адиген с отвращением посмотрел на акварели. — У тебя есть?
— Э-э… Разрывные пули?
Помпилио повернулся к слуге и презрительно поинтересовался:
— Ему незнакомо алхимическое обозначение боеприпасов?
Валентин кашлянул, и на его лице возникло то брезгливое выражение, с которым он разглядывал акварели безвестного загратийского художника.
— Необходимо смешать красную ртуть и «порошок мстителя» в пропорции… — заторопился алхимик, понимая, что едва всё не испортил.
— Достаточно, — махнул рукой адиген. — А если мне нужно, чтобы «красный стерч» бил хвостом?
— Для этих патронов потребуется ствол из жезарского сплава, обычная оружейная сталь, даже лучшей марки, не подойдет. — Мерса окончательно освоился и отвечал уверенно, на ходу припоминая всё, что знал из военной алхимии. — Но если…
— Мне нравится, что он не упускает мелочи, Теодор. Прошлый кандидат не спросил о жезарском сплаве.
Мало того, что лысый адиген перебил Андреаса, так он еще и говорил о нем так, словно алхимика не было в комнате, совершенно не заботясь о соблюдении приличий и производимом впечатлении. Впрочем, Мерса еще ни разу не встречал кота, которого заботило бы мнение мышей.
— Прошлый кандидат сильно растерялся, мессер.
— Мне не нужны люди, которые теряются в самый неподходящий момент, Теодор, — назидательно ответил Помпилио. — Потому что именно в эти самые моменты они должны действовать максимально эффективно.
— Согласен, мессер.
— И дай мне пить. Я хочу пить. Я нервничаю, потому что твои кандидаты на поверку оказываются подозрительными личностями, знания которых не выдерживают критики. Неужели на всей Заграте нет толкового алхимика?
— Я не знаю, мессер.
Валентин извлек из внутреннего кармана пиджака плоскую фляжку, отвинтил крышку и протянул ее хозяину. По лавке разлился аромат превосходного коньяка.
Помпилио сделал глоток, улыбнулся и повторил. Теодор выразительно смотрел на алхимика, беззвучно произнося по складам: «Ну, ты и кретин». А временно оставленный в покое Мерса тупо изучал роскошное одеяние Помпилио.
На ценящей современную моду Заграте классический адигенский месвар считался архаичным, а ныне же, учитывая охватившее загратийцев раздражение, носить столь дорогую одежду было и вовсе небезопасно. Однако Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур плевать хотел на моду и осторожность. Его ярко-красный месвар украшала искусная золотая вышивка, которая могла бы много что сказать знающему человеку. Но Мерса к знающим не относился, для него узоры были просто узорами, и он любовался ими до тех пор, пока промочивший горло Помпилио не соизволил вернуться к разговору.
— Мерса!
— Теодор, он вообще слышит? Ты что, нашел глухого алхимика? Он плохо видит и вообще ничего не слышит?
— Мерса!
— Да? — Андреас стряхнул с себя оцепенение. — Извините, э-э… что вы сказали?
— Мне понравилось замечание насчет жезарского сплава.
В переводе с адигенского: «не такой уж ты кретин». Мерса приободрился и попытался наладить диалог:
— Адир — ценитель огнестрельного оружия?
— Не адир, а мессер, — сурово перебил алхимика Валентин. — Вы и в самом деле глухой?
Помпилио выпятил нижнюю губу.
— Извините, я…
— Мессер не ценитель огнестрельного оружия, — продолжил слуга, не обращая внимания на робкое бормотание Мерсы. — Мессер — бамбадао.
Алхимик осекся.
«Бамбадао? Это толстое, лысое и капризное существо? Этот наряженный в пух и перья чванливый дворянин?»
Мерса был далек от боевых искусств, однако знал, что учителя Химмельсгартна не видели разницы между простолюдинами и адигенами — безжалостным тренировкам подвергались и те, и другие. И титул бамбадао означал, что «толстый, лысый, капризный, высокомерный, наряженный в пух и перья дворянин» с честью преодолел такие испытания, на фоне которых даже выдуманная чиритами Преисподняя показалась бы курортом.
— Так что насчет «красного стерча, бьющего хвостом»? — осведомился Помпилио, делая очередной глоток из фляжки. — Или столь сложный заказ выходит за рамки твоей образованности?
— К сожалению… э-э… мощности моего атанора не хватит для изготовления таких боеприпасов, — вздохнул Андреас. Он очень хотел протереть линзы очков — он всегда так делал, пребывая в глубокой растерянности, но понимал, что этот жест не понравится наглому адигену.
— Ты купил плохую печь?
— У меня нет никакой печи, мессер. Всё, что вы здесь видите, принадлежит не мне, а… э-э… доктору Мейджору. Он удалился от дел и передал мне практику, теперь я выплачиваю ему…
— Неплохо, Теодор, я доволен, — Помпилио вновь обратился к Валентину. — У него нет семьи, нет лаборатории. Только долги. Другими словами, его ничего здесь не держит. Я доволен.
— Спасибо, мессер.
— И квалификация его, наверное… наверное, подходящая. В конце концов, он знает о жезарском сплаве. Этому, разумеется, учат еще на первом курсе алхимических заведений, но сей кандидат, по крайней мере, посещал лекции.
— Совершенно с вами согласен, мессер.
— Могу я узнать э-э… о чем идет речь?
— У меня есть электрический атанор нужной мощности, — сообщил Помпилио с таким видом, словно объяснялся с нерадивым служащим. — В нем можно изготавливать не только боеприпасы класса «красный тигр», но и вообще любые известные боеприпасы. И неизвестные, являющиеся моими личными секретными рецептами. Скажи, Мерса, ты готов хранить мои личные рецепты в глубокой тайне?
— Вы хотите меня нанять?
Как и любой алхимик, Андреас был совсем не прочь оказаться при дворе богатого аристократа. Хозяин требовал удобрения для полей, патроны для охоты, фейерверки для праздников и лести, хозяйка требовала «уникальную» косметику и много лести. Запросы эти удовлетворялись без особого труда, и оставалась масса времени на научные изыскания — именно так описывал свое безбедное существование однокурсник Андреаса, шустрый Станислав Лен, который уже написал две монографии и готовился штурмовать степень магистра. Но Станиславу повезло с аристократом, он обосновался у флегматичного верзийского дара. А вот перспектива работы на чванливого Помпилио вызывала у алхимика серьезные сомнения.
— Вы хотите меня нанять?
Мерса хотел добавить, что он вполне доволен жизнью и не желает покидать Заграту, где у него отличная практика, но… Но наспех подготовленная речь пропала.
— Еще нет, я думаю. — Помпилио вернул Валентину фляжку и свел на животе руки. На коротких толстых пальцах сверкнули перстни, каждый из которых стоил больше, чем алхимик зарабатывал за год. — Мне сказали, ты с Бахора?
«Начинается…»
Адигены не доверяли выходцам из республиканских миров. Наверное, правильно делали, однако Андреас почувствовал себя уязвленным.
— Я… э-э… не сказал, что хочу работать на вас, мессер.
— Сейчас мы говорим о Бахоре, Мерса. Ты оттуда?
— Совершенно верно.
Помпилио покачал головой.
— Я бывал в Бахоре, приятный мир.
— Э-э… согласен.
— Ты там родился?
— Да.
— Почему не стал фермером, как твои родители?
— Потому что с детства мечтал стать алхимиком.
— И упросил отца поделиться сбережениями? А потом, вкусив прелести больших городов, не стал возвращаться на родину?
Если адиген хотел вывести алхимика из себя, то ему это не удалось. Мерса покраснел, но ответил спокойно:
— Мои родители погибли во время урагана, когда мне было пятнадцать. Я продал ферму и купил билет на Герметикон.
— Но поступил не сразу, — хмыкнул Помпилио, демонстрируя неплохое знание биографии Андреаса.
— Образование на Бахоре дают не самое лучшее, и чтобы поступить в Университет, мне… э-э… пришлось нагонять сверстников. Я работал учеником алхимика, а по ночам учился. Поступил на следующий год.
— Как ты стал доктором в столь молодом возрасте? Из университета выходят бакалаврами.
— Я вышел на три года позже, — уточнил Мерса. — Меня и еще одного студента заметил магистр Озборн, и мы… э-э… работали под его руководством. И после сделанного открытия…
— Он упорный, — сообщил Помпилио слуге. — Внимательный и упорный. Возможно, он и в самом деле подойдет.
Валентин кивнул. Мерса вновь попытался сообщить, что не намерен рассматривать предложение адигена, и вновь не успел.
— Ты изучал устройство цеппелей? Работу с гелием? Работу с аккумуляторами? Ну и всё прочее, чем занимается на борту алхимик.
— В университете в обязательном порядке читают курс по цеппелю.
— Он говорливый, — заметил Помпилио.
— Полагаю, он волнуется, мессер.
— Допустим. — Адиген вернулся к алхимику. — Как ты, наверное, заметил, Мерса, меня не интересует университет. Я говорю о тебе.
Андреас понял, что избежать высокомерных замечаний Помпилио можно только одним способом: предельно точно отвечать на поставленные вопросы.
— Я изучал устройство… э-э… цеппелей и получил за него наивысший балл.
— К тому же тебя характеризуют как неплохого человека…
— Могу я узнать, кто?
— Начальник полиции, — ответил Валентин, поскольку адиген не счел вопрос заслуживающим внимания.
— Синьор Якобсон?
— Начальник всей полиции Заграты, — уточнил Валентин. — Генерал Джефферсон.
Мерса вытаращился на Помпилио:
— Вы с ним знакомы?
— Это он знаком со мной, — проворчал адиген.
— Мессер — кузен вашего короля, синьор алхимик, — объяснил Валентин с видом учителя, вдалбливающего в тупого школяра прописную истину.
«Кузен?!»
Однако уже в следующее мгновение Мерса вспомнил, что адигены называют кузенами всех дальних родственников. Даже настолько дальних, что родство не в каждой книге отыщешь. То есть — любого адигена-ровесника. К старшим же обращались «дядюшка» или «тетушка».
«Так, пора расставить точки над i».
Андреас глубоко вздохнул и твердо, как ему казалось, начал:
— Мне очень приятно, что столь высокородный синьор интересуется моим… э-э… прошлым, но я предпочел бы вернуться к делам…
— Я потерял в Пустоте корабельного алхимика, — в голосе адигена мелькнула грусть. — Полагаю, ты сможешь его заменить.
— Э-э… — Мерса сглотнул. — Хочу заметить, мессер Помпилио, меня вполне устраивает моя… э-э… жизнь. Скромная практика, тихий мир, очевидные карьерные перспективы, возможность уделять много времени научным… э-э… изысканиям…
— Поэтому ты пытался купить билет на пассер до Тинигерии?
— Откуда вам это известно?
— Загратийская пограничная стража подчиняется загратийской полиции и фиксирует всех, кто планирует покинуть мир, — сообщил Валентин. — Я просмотрел все документы, которые у них есть на вас, синьор алхимик.
— Это возмутительно, — пролепетал Мерса.
— Обычная практика, синьор алхимик. Вам ведь предлагают поступить на службу в Астрологический флот Герметикона. А туда кого попало не берут.
— В Астрологический флот?
Адиген из рода даров, бамбадао, а теперь еще и Астрологический флот? А как же замок? Охотничьи патроны, удобрения и косметика для жены? Всё смешалось в голове Андреаса, превратилось в шум, сквозь который едва долетали чеканные слова Валентина:
— Мессер Помпилио — командор Астрологического флота, синьор алхимик. Принадлежащий ему цеппель «Пытливый амуш» является исследовательским рейдером и входит в состав Флота. Поэтому для нас очень важно иметь на борту высококлассного алхимика.
— Заграта катится в пропасть, — неожиданно серьезно и неожиданно проникновенно произнес Помпилио. — Никто не знает, что здесь будет через неделю или месяц. Возможно, одна из противоборствующих сторон все-таки ухитрится установить твердую власть. Но что это будет за власть? Никто не знает. Зато абсолютно очевидно, что в ближайшее время Заграта погрузится в хаос. Ты хочешь попробовать его пережить?
Андреас опустил взгляд.
— О тебе отличные отзывы, Мерса. Ты умен, ты упорен, ты профессионал, и ты одинок. Ты хороший специалист… Ты хороший специалист, Мерса?
— Я… э-э… честно говоря, я бы не назвал себя лучшим…
— Мне не нужны лучшие, Мерса. Мне не нужны те, кто умеет делать хорошо, мне нужны люди, которые не умеют делать плохо, понимаешь? Не получается у них делать плохо, и всё. У тебя получается?
— Не пробовал.
— Молодец. — Адиген посмотрел на Валентина. — Я беру его в команду.
Это предложение? Нет, уже нет. Это приказ. Помпилио принял решение, и алхимик неожиданно понял, что он примет предложение. Что он с самого начала собирался его принять. Что он…
«Мне давно стало тесно на Заграте. Герметикон огромен, а я вижу только Альбург. И плевать на Пустоту — возможность путешествовать между мирами стоит мучений…»
«Хочешь служить лысому наглецу?»
«Он предлагает билет с Заграты, службу на исследовательском рейдере и офицерское жалованье. Надо рискнуть. В конце концов, в Астрологическом флоте никого не держат насильно, захочу — подам в отставку».
Но следовало прояснить один вопрос. Андреас кашлянул:
— Скажите, мессер, вы уверены, что всё обо мне знаете?
— Абсолютно, Андреас О. Мерса, — выделив голосом «О», ответил Помпилио.
«Он всё знает, он действительно всё знает».
— Вас ничего не смущает?
— Твои профессиональные качества страдают?
— Нет.
— В таком случае, всё в порядке. — Помпилио поднялся на ноги. — Запомни главное, Мерса: ты будешь числиться в Астрологическом флоте, но служить будешь мне. И любой твой проступок бросит тень на меня, а я не люблю чужие тени. Среди офицеров «Амуша» нет слабаков, и все они отличаются высокими моральными качествами.

* * *

— Купите травы, синьор.
— Какой еще травы, маленький нецепарь? — поморщился Галилей, прикладываясь к бутылке. Сделал большой глоток бедовки, рыгнул и продолжил: — О чем ты?
Однако остановился, дав понять, что не прочь ознакомиться с товаром. Глаза вихрастого подростка вспыхнули:
— Отборный вихель, синьор. Лучшего урожая!
На вид пареньку было лет четырнадцать, а значит, бесшабашная юность заканчивалась. Уголовная ответственность на Заграте наступала с пятнадцати, и очень скоро уличная торговля дурью станет для вихрастого делом слишком рискованным. Но задумываться о будущем парнишка не собирался, во всяком случае — не на работе.
— Меня Билли зовут. Белый Билли, меня весь Хусс знает, если что нужно — обращайтесь.
— Хватит болтать. — Галилей вторично рыгнул и бесцеремонно взялся за сумку подростка.
— Осторожнее, синьор!
В нескольких шагах от парочки напрягся широкоплечий громила, прикрывающий малолетнего продавца от возможных неприятностей. Напрягся, но, поразмыслив, решил не вмешиваться. Не чувствовалось в обладателе бутылки агрессии: тощий, слабый — тонкий тельник с длинными рукавами четко обрисовывал узкие плечи и едва наметившееся брюшко, пошатывающийся — обычный цепарь, отправившийся на поиски приключений. Никакой опасности.
Галилей заглянул внутрь сумки, и его лицо вторично сморщилось:
— Дрянь.
В качестве подтверждения он сделал большой глоток бедовки.
— Да что вы такое говорите, синьор? — округлил глаза парнишка. У него великолепно получалось изображать искреннее недоумение. — Отборный вихель!

— Ипать-копошить, маленький нецепарь, я видел столько травы, что тебе за всю жизнь не скосить, внятно? Твоей отравой только триппер лечить, да и то с погрешностями. Настоящий вихель пахнет тонко, и только собой, а твой воняет полынью, значит — смесь. К тому же ты ухитрился промочить его, а потом сушил… — А вот теперь паренек действительно был удивлен, даже ошарашен. Лекция Галилея оказалась настолько полной, что несчастный продавец впервые в жизни не находил, что ответить. — И вон та жидкость в пробирке подозрительно бледная, сэнский раствор обязан быть насыщенного розового цвета, внятно? А если цвет гуляет, значит, не шесть процентов, а три. А это, ипать-копошить, неуважение к клиенту, внятно?
— Синьор — любитель?
— Синьор — профессионал, маленький нецепарь, поэтому он у тебя ничего не купит, внятно?
Более чем внятно, однако отступать Белый Билли не хотел, он действительно был шустрым.
— Есть ухская пыль, синьор! Самая настоящая. Не смешанная.
— Я с нее два года как соскочил и тебе не советую. — Галилей вновь приложился к бутылке. Покачался, разглядывая разочарованную физиономию мальчишки, после чего осведомился: — Жига есть?
— Подождите. — Парнишка метнулся в грязный переулок и почти сразу вынырнул обратно, держа в руке плоскую жестяную коробочку. — Лучшая в Альбурге!
— Ты уже понял, что меня не обманешь, маленький нецепарь?
— Конечно, синьор.
— Сколько?
К парнишке вернулась уверенность, а с ней и наглость.
— Пять марок серебром.
— Могу дать две, — сделал ответное предложение Галилей, копаясь левой рукой в поясной сумке.
— Но…
— У меня на борту запас, маленький нецепарь. Я решил помочь тебе с бизнесом, но переплачивать не стану, внятно?
— Внятно, — вздохнул мальчишка. — Давайте две марки.
Раз клиент профессионал, значит, прекрасно знает, что и сколько стоит.
Галилей выдал продавцу деньги, открыл жестянку, отломил треть буро-зеленой плитки и принялся жевать, не забыв смочить жигу глотком бедовки. Парнишка следил за его действиями с уважением:
— Клёво вас сейчас заколбасит, синьор.
— Не заколбасит, а отпустит. — Галилей сделал шаг, но внезапно передумал. Остановился, вновь открыл сумку и достал еще одну серебряную монету. — Слушай, маленький нецепарь, ты олгемен?
— Конечно, синьор.
— Ходишь в церковь?
— Не часто.
— Когда пойдешь в следующий раз, поставь свечку за Форцу, внятно? Он был хорошим цепарем.
Мальчишка взял монету.
— Почему бы вам самому это не сделать, синьор?
— Потому что ноги несут меня в другую сторону… — Галилей, покачиваясь, двинулся дальше. — Прощай, маленький нецепарь.
Неизвестно, чем, но тощий приглянулся Белому Билли. Может, потому что был «профессионалом» и разбирался в товаре лучше всех, кого мальчишке доводилось видеть до сих пор. А может, сыграла свою роль лишняя марка… Но едва Галилей направился дальше по улице, парнишка догнал его и взял за руку:
— Не надо туда ходить, синьор! Кривой квартал не лучшее место Хусса.
— Почему? — не оборачиваясь, поинтересовался Галилей.
— Там живут спорки.
— Какая милая новость.
Галилей стряхнул руку мальчишки, глотнул бедовки и, слегка заплетаясь, продолжил путь.
Белый Билли выругался, огляделся — других клиентов не видно, так что бизнес не пострадает, и подался следом. Ему хотелось знать, чем закончится визит странного пьяницы к спорки.
— Заблудился?
Кривой квартал отделяла от остального Хусса невидимая черта. Именно невидимая: не было ни перегородки, ни баррикады, ни какого-либо указателя, сообщающего о приближении к спорки. Ничего не было: грязная улица до — грязная улица после. Но едва Галилей сделал лишний шаг, как на его пути выросла массивная фигура нечистого охранника.
— Заблудился?
— Пришел куда надо, порченый нецепарь. — Галилей ответил всё с той же пьяной вальяжностью, которая так понравилась Белому Билли. Однако сейчас подглядывающий мальчишка неодобрительно покачал головой: спорки подобного нахальства не спускали.
— Я думаю, ты нам здесь на муль не нужен… — Охранник сделал шаг вперед, намереваясь врезать незваному гостю в репу, однако на Галилея агрессивность спорки не произвела особенного впечатления.
— Думать вредно, голову береги. — Он переложил бутылку в левую руку, а правой задрал тельник. — Внятно?
— Чтоб меня злые Праведники задолбали! — Громила замер с поднятой для удара рукой, постоял в дурацкой позе пару секунд, после чего подтвердил: — Внятно.
И опустил руку. И в голосе его больше не было грубости, только уважение.
Разглядеть, что именно показал странный клиент спорки, Белому Билли не удалось, слишком уж далеко тот стоял и слишком быстро вернул тельник на место. Мальчишка с досады выругался — ему до безумия хотелось знать, чем можно успокоить охранника спорки, — но поделать ничего не мог.
— Отведи меня к ведьме, порченый нецепарь. — Галилей допил бедовку и бросил бутылку на мостовую. — У меня был тяжелый переход.

Говоря откровенно, все сферопорты Герметикона похожи друг на друга, как горошины. Не города, возле которых они находятся, — фантазии строителей обычно хватает на то, чтобы придать им уникальные черты, — а сами порты. Едва слышно гудят Сферы Шкуровича, тыркаются в облака швартовочные мачты, пухнут широченными ребрами гигантские эллинги, тянутся ряды пакгаузов… Очень длинные ряды пакгаузов, поскольку если мир ничего не экспортирует, значит, он много чего импортирует. А если грузопоток идет в обе стороны, ряды складов еще длиннее. И именно среди пакгаузов, примерно там, где они плавно смыкаются с обязательными трущобами, появляются оживленные районы с поганой репутацией. Левый Треугольник, Дохлый Пудель, Выход-Выход, Обманка, Поднебесье — нет нужды перечислять известные каждому цепарю названия. Здесь проворачивают темные делишки и продают веселую жизнь, здесь кабаки на каждом шагу, от шлюх рябит в глазах и никогда не заканчиваются наркотики. Каждый третий здесь вымогатель, каждый второй — контрабандист, а каждый первый — уголовник. Здесь можно раздобыть любой товар из любого уголка Герметикона, выиграть тысячу цехинов в грязном переулке или сдохнуть в канаве от удара ржавым ножом. Поганые районы редко посещает полиция, но местные обитатели не считают этот факт недостатком.
В Альбурге обитель порока именовалась Отлитым Хуссом, примыкала к сферопорту с юга и пользовалась большой популярностью у цепарей.
— Здесь грязно!
— Нашел чего бояться.
— Я туфли изгадил!
— Заткнись!
Однако гневный окрик раздраженного бандита лишь сотряс воздух, заставив низенького толстяка тараторить еще быстрее:
— Я выгляжу бодро, но на самом деле у меня очень хрупкое здоровье, понимаешь? Если бы ты знал, как легко прилипает ко мне всякая зараза, ты бы расплакался от сочувствия.
— От чего?
— Если бы ты знал, что это значит, ты расплакался бы от этого.
Рослый громила скрипнул зубами.
Человечек, которого ему поручили сопровождать к Большому Флиму, раздражал здоровяка уже одной своей внешностью. Где это видано, чтобы рост мужика едва дотягивал до ста шестидесяти? Это уже карлик получается, а не мужик. Или не карлик, но всё равно игрушка. Ну, ладно, среди нормальных воров тоже встречаются мелкие, так им в форточки удобнее лазить, но ведь этот не только мелкий, но еще и толстый! Гость Большого Флима был круглым в буквальном смысле слова: круглая из-за низкого роста фигура, круглый живот, торчащий из-под расстегнутого пиджака дорожного костюма, круглое лицо, круглый, картошкой, нос, маленький округлый подбородок и губы бантиком.
И оно считается мужиком?
А как насчет длинных, до плеч, черных волос, которые оно зачесывает назад? А как насчет непрекращающегося нытья?
— Как вы можете нюхать то, чем здесь пахнет? Или вы это едите?
Громила сжал кулаки:
— Вякнешь еще хоть слово, и я…
— И ты что? — нахально осведомился толстяк. — Понесешь меня на руках?
Как ни печально, но низенький ублюдок имел для наглого поведения все основания. Большой Флим сказал: «доставить с уважением», а значит, урода даже по носу щелкнуть нельзя.
Переживания отобразились на простецкой физиономии бандита, заставив толстяка злорадно усмехнуться.
— Далеко еще?
— Пришли, — угрюмо ответил громила, сворачивая в переулок. И распахнул первую же дверь: — Большой Флим ждет здесь.
Помещение, в которое здоровяк привел гостя, оказалось задней комнатой шумной таверны — в нее долетал гул главного зала. Пахло кислым пивом и отрыжкой, а с мебелью было совсем плохо — только деревянные ящики. На одном из них сидел седой как лунь старик, лицо которого было обезображено десятком мелких шрамов. А справа переминался с ноги на ногу молодой крепыш, в котором угадывалось фамильное сходство с главарем.
— Ты Большой Флим? — осведомился низенький после того, как сопровождавший его бандит покинул комнату.
Осведомился, но руки не подал.
— Да, — кивнул старик.
— Меня зовут ИХ. Извини за хриплый голос, я ужасно простыл.
— Их? — недоуменно переспросил молодой.
— Нет — ИХ, — поправил его толстяк. — Не надо путать.
И чихнул.
Большой Флим рассмеялся, продемонстрировав гостю крупные желтые зубы. Все двенадцать, что еще остались.
— Мне сказали, что приедет странный парень, но ты — нечто. — А в следующий миг стал жестким: — Никакого уважения, да?
ИХ воспринял перемену тона предельно спокойно:
— Мы сейчас в Омуте. У нас бизнес, Большой Флим. То есть — взаимовыгодное дело. Ты ничего не знаешь обо мне, я ничего не знаю о тебе. Обсуждаем сделку, сговариваемся по деньгам и разбегаемся. Уважать друг друга не требуется.
— Не слишком ли он шустрый? — осведомился молодой.
— Не шустрый, а деловой, — поправил его толстяк. — Спроси у кого-нибудь, что это значит. — И кашлянул. — Извините, врожденный бронхит. С пеленок мучаюсь.
Как только разговор зашел о делах, низенький ИХ преобразился. Из голоса исчезли ноющие интонации, выражение круглого лица стало жестким, а взгляд маленьких глаз — внимательным.
— Не нарывайся на сынулю, — хмуро предупредил старый бандит. — Его зовут Слим.
Толстяк извлек из кармана бутылочку с микстурой, сделал большой глоток, сморщился, после чего осведомился:
— Прилагательного пока не заслужил?
— Что? — ощерился молодой.
— Тебе послышалось. — ИХ даже взглядом крепыша не удостоил, смотрел только на Флима. — Ты ему доверяешь? Дело у нас тонкое, я бы предпочел поговорить наедине.
— Я ведь сказал — это мой сынуля. — Старик ответил таким тоном, что стало ясно: вопрос закрыт. — Что у тебя есть?
Толстяк бросил на молодого еще один взгляд, однако ответил:
— Именно то, о чем договаривались: векселя Верзийского торгово-промышленного банка на предъявителя. Они были выписаны год назад на Хансее и пошли в оплату нескольких земельных участков. Продавец не стал обналичивать бумаги, а расплатился ими по другой сделке, на Вуле. Как вы знаете, на Вуле нет представительства банка, поэтому следующий обладатель векселей был рад избавиться от них, чтобы избежать лишнего путешествия на Верзи. Все переходы бумаг из рук в руки заверены нотариально. Всё сделано по закону, и векселя можно обналичить в любом отделении Верзийского торгово-промышленного.
И снова чихнул.
— А нынешняя сделка?
— У меня есть нужный документ от вуленитского нотариуса. Осталось вписать в него имя приобретателя и номера векселей.
— Ты хочешь обменять золото на какие-то бумажки? — Сообразивший, что происходит, Слим изумленно вытаращился на папашу.
— Не какие-то бумажки, а чистые и законопослушные, как глухонемой паралитик, векселя, — хмыкнул ИХ. И чуть приподнял брови: — Ты ему не говорил?
— Слим уважает золото, — объяснил Флим.
— Достойная привычка, — одобрил толстяк. — Мне кажется или здесь действительно сквозняк? У меня слабое здоровье, можно закрыть окна?
Окна в комнатке отсутствовали, поэтому на слова ИХ бандиты не среагировали.
— Я ничего не понимаю, — недовольно произнес сынуля.
— У векселей есть ряд неудобств, — негромко начал старик. — Их трудно продавать, за ними приглядывает банк и налоговые службы, в конце концов, это просто бумага…
— Вот именно, отец: просто бумага!
— Но у векселей есть два серьезных достоинства, Слим. Во-первых, они чистые, с идеальной историей. А во-вторых, они никак не связаны с Загратой.
— Ты собрался на покой?
Большой Флим был одним из трех главных воротил преступного мира Альбурга, а значит — и всей Заграты. Слим привык чувствовать себя сыном и наследником серьезного и сильного человека, привык чувствовать себя серьезным и сильным человеком, от слова которого зависят жизни людей, и терять привычное положение ему не хотелось. Точнее, он об этом не думал. Точнее, всё произошло слишком неожиданно.
— Ты хочешь отойти от дел? Сейчас? В «золотое» время?
Неустойчивость власти развязала бандитам руки, доходы выросли в разы, Слим не забывал поминать добрым словом затеявшего мятеж Нестора, и совершенно не понял отцовского решения.
— Становится слишком опасно, — покачал головой Большой Флим. — Как только кто-то доберется до власти — неважно кто, — он сразу же начнет закручивать гайки, демонстрируя народу, что жить стало лучше. Нас растопчут, Слим, нас обязательно растопчут, если мы вовремя не смоемся.
— Прекрасные и абсолютно правильные слова. — ИХ покашлял и вновь достал микстуру.
Молодой бандит недобро посмотрел на толстяка и хрипло поинтересовался:
— Ты собираешься обменять золото на бумажки, которые невозможно проверить?
Он понял, что спорить с отцом — если он соберется продолжить спор, — нужно наедине. И вернулся к делам.
— Мои бумажки проверены, — пожал плечами ИХ. — Отличная штука эта травяная настойка, единственное лекарство, которое мне помогает…
— Кем проверены?
— Сделку гарантирует Умный Зум.
— Кто?! — презрительно скривился сынуля.
Папаша хотел было объяснить, однако толстяк, заскучавший во время семейной сцены, не позволил себя перебить:
— Неужели ты, Слим, которому до сих пор не придумали прилагательного, и в самом деле не знаешь, кем является в Омуте Умный Зум? Если так, я тебе расскажу. Умный Зум — это человек, чье слово дороже и вашего с папаней золота, и моих бумажек. Его слово стоит миллионы цехинов, потому что оно гарантирует сделки во всех мирах Герметикона. Потому что мы встретились благодаря Умному Зуму, который узнал, что у Большого Флима есть ненужное золото, а у меня — ненужные бумажки. Умный Зум гарантирует, что мои бумажки настоящие, если я вас кину, Умный Зум отыщет меня и вывернет наизнанку. — ИХ выдержал паузу, после чего веско добавил: — И наоборот.
— Герметикон большой, — заметил Слим. — Есть где спрятаться.
У него не хватило мозгов даже на то, чтобы скрыть появившуюся идею обмануть толстяка.
— Через Умного Зума проходят сотни сделок в неделю, а работают на него тысячи людей. — Толстяк чихнул. — Так что поверь мне, сын Большого Флима: Герметикон очень маленький. — И поежился: — Проклятый сквозняк…
— Это серьезная сделка, сын, здесь не кидают. — Большой Флим кашлянул, после чего испытующе посмотрел на ИХ: — Назови сумму.
— Сначала скажи, что у тебя есть?
— Слитки.
— А местные изумруды?
— Это маленький и компактный товар, его я повезу сам.
— Логично… — Толстяк почесал второй подбородок. — Умный Зум упоминал о лихом налете, который случился пару недель назад. Несколько отчаянных парней ограбили поезд, в котором из Зюйдбурга везли слитки загратийского казначейства…
— Умный Зум всё знает, — усмехнулся старик.
Слим недовольно поморщился.
— На твоих слитках действительно клеймо казначейства?
— Это важно?
— Только для определения дисконта, — объяснил ИХ. — Такой товар придется перегонять на другой край Герметикона и сбывать людям с соответствующей скидкой.
— Или расплавить, — буркнул сынуля.
— Тоже скидка, Слим без прилагательного, — рассеянно отозвался толстяк. — Расплавленные слитки теряют в цене, потому что клеймо гарантирует качество. — ИХ уставился на Большого Флима. — О какой сумме идет речь?
— Сорок тысяч цехинов.
— Пятьдесят тысяч.
— Почему?
— Потому что векселя должны быть проданы одним пакетом. А они на полтинник.
— Договорились.
— С тебя, таким образом, пятьдесят пять.
— Пятьдесят пять тысяч? — взвился Слим. — Отец, он тебя грабит!
Но Большой Флим никак не среагировал на вопль сына.
— Приемлемо.
— У тебя есть чистые документы другого мира? Желательно не Вуле и не Верзи.
— Тинигерия подойдет?
— Идеально, — расплылся в улыбке ИХ. И воодушевленно чихнул: — Когда совершим сделку?
— Завтра. Здесь.
— Договорились.

Спросите любого жителя Герметикона, что страшнее всего на свете? И услышите: Белый Мор. Больше шестисот лет прошло с той страшной Эпохи, но память о ней не тускнела.
Белый Мор. Ужас.
Спасения от него не было тогда, нет и сейчас, он просто ушел, уничтожив больше половины человечества. Наглядно продемонстрировав, насколько слабы и беззащитны люди.
Белый Мор. Ужас.
Именно в Эпоху Белого Мора случилась вторая волна колонизации, именно тогда были заселены миры, образующие ныне Бисер. Обезумевшие люди готовы были бежать куда угодно, лишь бы подальше от страшной заразы, и даже вероятность навечно потерять связь с человечеством их не смущала — люди хотели жить. Одних вели адигены, другие просто сбивались в толпы и шли к пирамидам Вечных Дыр. Одни не забывали прихватить с собой инструменты и оружие, продовольствие, семена и домашних животных. Другие сами напоминали бегущих от пожара зверей, не задумываясь над тем, что ждет их в новом мире. Эпоха Белого Мора была эпохой хаоса и паники. Эпохой ужаса. Эпохой смерти. А когда смерть рядом, о будущем не думают.
Астрологи наводили Вечные Дыры на все подходящие миры и открывали односторонние переходы, прокладывали дороги в один конец, потому что на той стороне пирамид не было. Многим беженцам повезло, им удалось выжить, создать в новых мирах относительно цивилизованные или даже просто — цивилизованные общества, без всякого «относительно», и дотянуть до Этой Эпохи. Дотянуть до цеппелей, которые однажды вывалились на их планеты из Пустоты и сообщили о начале нового этапа в истории человечества. Некоторые общины вымерли — разведчики Астрологического флота не раз и не два находили остатки поселений на пустынных планетах — печальные памятники неспособности противостоять природе. Или Белому Мору, поскольку среди пытавшихся спастись людей были и зараженные…
Но в те страшные времена через Вечные Дыры уходили не только беженцы. Не имея возможности лечить заболевших, дары установили в мирах Ожерелья жесточайшие карантинные нормы. Вооруженные отряды Благочестивого Братства Доброй Дочери создавали санитарные кордоны, пытаясь помешать распространению заразы, и часто бывало так, что оказавшимся внутри смертельного периметра людям предлагался выбор: уничтожение или Вечная Дыра. А иногда и не предлагался, иногда дары сами решали судьбу зараженных, исходя из складывающейся ситуации.
Такой была Эпоха Белого Мора, эпоха ужаса.
Белый Мор ушел, но оставил после себя детей. Спорки — так называли этих порченных болезнью людей. В Ожерелье их истребили. Потому что такой была Эпоха Белого Мора, эпоха ужаса. А вот в карантинных мирах они выжили.
Первую планету спорки — Ямну, обнаружили на пятидесятом году Этой Эпохи и сразу же объявили зачумленной. Слишком уж страшен и непривычен оказался внешний вид спорки, слишком уж сильно отличались некоторые из них от обычных людей. Братство считало, что Белый Мор не ушел из миров спорки, просто они обрели иммунитет. Братство настаивало на вечной изоляции, однако планеты спорки появлялись в Астрологических атласах одна за другой, богатства некоторых из них заинтересовали деловых людей, и разговоры о том, что Белый Мор все-таки ушел, становились всё громче и громче. Старая добрая жадность способна подавить страх смерти, тем более что бояться, как выяснили отчаянные контрабандисты, нечего — Белый Мор действительно ушел отовсюду, даже из тел своих детей.
На Ямне обнаружились большие запасы золота, Фехта прославилась алмазами, люди хотели зарабатывать, и Герметикон, невзирая на протесты Братства, разрешил спорки не только путешествовать между мирами, но и селиться там, где местные власти не имели ничего против. Разделенное Белым Мором человечество вновь объединилось.
Но не соединилось, поскольку отметки страшной болезни делали спорки другими.
Не только снаружи, но и внутри.
Среди порченых встречались необыкновенные силачи, однако их выносливость оставляла желать лучшего. Другие обладали потрясающей скоростью, но были слабы, как десятилетние подростки. Гибкость третьих ошеломляла, но они харкали кровью… И ни один спорки не доживал даже до пятидесяти стандартных лет — такова была воля Белого Мора. Подлая, издевательская воля.
Но не обошлось и без подарка. Среди спорки встречались необычайно сильные гипноты, и именно благодаря им, а не богатствам планет, Герметикон согласился вернуть порченых в общество: с тех пор как в сферопортах появились ведьмы, количество самоубийств среди бортовых астрологов уменьшилось наполовину.
— Что ты видел на этот раз?
— Рогатого клеща, — тихо ответил Галилей. — Ублюдочная тварь приползла в самом конце перехода и вцепилась в гондолу. Я думаю, поэтому Форца и шагнул за борт, с обычным «старым другом» он справился бы.
— Форца был хороший?
— Форца был отличный.
— Тебе его жаль?
— Очень.
Матрац на кушетке толстый и мягкий, лежать на нем удобно и приятно. Кажется, что лежишь на облаке. Аромат тщательно подобранных благовоний нежно проникает в ноздри, а обволакивающий комнату полумрак не угрожающий, а… романтический. Во всяком случае, уродливое лицо ведьмы не кажется отталкивающим. Не кажется мерзким. Скорее — симпатичным.
Старая спорки наклонилась очень низко, но Галилей спокоен, он знает, что ведьме можно доверять. Он закрывает глаза и слышит полный сочувствия голос:
— Рогатый клещ — очень сильный Знак.
— Дерьмовый.
— Пожалуйста, не ругайся.
— Я ненавижу, — простонал Галилей. — Ты и представить себе не можешь, как я ненавижу ее Знаки.
— Ты справился. — Ведьма положила на лоб астролога ладонь. — Значит, ты силен.
— Да, я справился…
Галилей морщится и, кажется, вот-вот заплачет. Он больше не похож на вальяжного пьяницу, теперь видно, что Галилей давно и безнадежно болен.
Болен Пустотой.
Приходящие команде Знаки лишь отголоски того, что окружает цеппель во время перехода. Самые сильные, самые ублюдочные свои приветы Пустота в цеппель не пускает, внутри им тесно. Основная гадость бесится снаружи, и видят ее только астрологи, которые весь переход связаны с Пустотой астрингом. Видят неповоротливых «головастиков», тупо устремляющихся в погоню за юркими цеппелями, и «рогатых клещей», терпеливо поджидающих добычу у обжитых миров, видят «сучьи всполохи» и «челюсти», видят «улыбку странника» и «злобную путину», и многие другие знаки видят. Видят…
Чем лучше астролог видит, чем тоньше чувствует Пустоту, тем лучше он различает Знаки, способные угробить цеппель. Опытный офицер способен предугадать препятствие, почувствовав мельчайшие колебания Пустоты, задержать, а то и вовсе отменить переход. Тем он спасает жизнь команде, но вот цена, которую приходится платить, невероятно высока.
— Мы не виделись два года, Галилей. Я рада, что ты выжил.
— Ты не поверишь, ведьма, я тоже рад… Хоть рожа у тебя мерзкая, мне приятно ее видеть… Твои сестры молодцы… здорово меня латали… Здравствуй, ведьма…
Язык астролога заплетался, он стремительно проваливался в гипнотический сон.
— Здравствуй, Галилей, — улыбнулась спорки и попросила: — Расскажи, что ты видел в Пустоте за эти два года. Расскажи…

— Упустил, — пожаловался Слим, присаживаясь за столик. — Мы вели его к порту, но у самой границы Хусса толстый будто растворился. Хитрая сволочь.
Большой Флим покачал головой и хмыкнул:
— Мне говорили, что ИХ — молодец. Значит, так оно и есть.
Установить за деловым партнером слежку предложил Слим. Сказал, что деньги на кону большие и нужно разузнать о толстом побольше. Старик сына не поддержал, но и отговаривать не стал — пусть разузнает, если получится, информация лишней не бывает. А не получилось — и ладно, чего дергаться, если сделку гарантирует Умный Зум?
— Почему ты решил уехать? — негромко поинтересовался Слим.
А вот это уже плохой знак: повторный вопрос показывает, что сынуля не в восторге от происходящего и не удовлетворился уже данными объяснениями.
— Я хочу уехать с тобой, — так же тихо ответил Флим. — Я хочу, чтобы мы стали добропорядочными гражданами добропорядочного мира. Я хочу, чтобы ты женился и подарил мне внуков. Я хочу, чтобы у тебя был дом.
— А я этого хочу?
Молодость, молодость, молодость… Большой Флим взялся за стакан с бедовкой. Пить не хотелось, нужно было выиграть время.
Сынуля у босса получился на славу: послушный, умелый, в деле хваткий и в деле же — осторожный. Семейным бизнесом Слим не просто занимался — он им дышал. Силой своей наслаждался, но головы не терял. Умел быть и жестоким и просто жестким, людей берег, и те его уважали. Хороший получился сынуля. Жаль только, что жизни другой он для себя не представляет. Потому что молод еще, потому что нравится ему то, что он делает.
— Мы с тобой слишком известны, сын, — спокойно произнес Большой Флим. — С нами обязательно разберутся: или каторгу пожизненную выпишут, или кончат.
— Да с чего ты взял-то? Откуда такие мысли?
— Потому что я людей знаю, сын, — размеренно ответил старик. — Сейчас время лихое, Альбург вот-вот полыхнет так, что мало не покажется, но вечно он гореть не будет. Или Генрих себе власть вернет, или Нестор всю Заграту захапает, или же трудовики здесь республику замутят. Кто победит — не знаю, но рано или поздно порядок восстановится. А как проще всего народ, во время мятежа разгулявшийся, в стойло вернуть?
— Башку кому-нибудь срубить, — буркнул Слим.
— Верно, — подтвердил Большой Флим. — Сначала победитель врагов своих замочит, а потом — нас. Чтобы руку твердую показать. — Старый главарь отставил стакан. — Нужно уметь останавливаться, сын. Деньги мы с тобой заработали огромные, пора ими с умом распорядиться.
— Ну, да, — угрюмо согласился молодой бандит. — Пора…

* * *

Грохот, грохот, грохот…
Выстрел — это грохот.
Конечно, можно поспорить, можно сказать, что выстрел — это невероятно сложный процесс, занимающий несколько часов или доли секунды. Это проверка оружия и заряжение, это изготовка и выбор мишени, это прицеливание и плавное нажатие на спусковой крючок. Это правильное дыхание и твердая рука… И это грохот. Пьянящий гром, что издает несущая гибель пуля. Гром, гулко отдающийся в душе и сердце. Напоминающий тяжелые шаги самой Судьбы.
Выстрел — это грохот.
А пока выстрелов не было, Феликс Вебер наслаждался тишиной.
Он стоял посреди грязной мостовой заброшенного квартала Отлитого Хусса и ждал сигнала. Таковы были условия: ему завязывают глаза и вкладывают беруши, бамбини занимают позиции, после чего начинается игра. Один против четверых. Очередная тренировка.
Путь бамбальеро — постоянные тренировки, постоянное совершенствование. Хочешь стать бамбадао — отдыхай ровно столько, сколько нужно для восстановления, не больше. А все свободное время посвящай тренировкам или бою, иди по выбранному пути. Слушай грохот…
— Время, дядя Феликс.
Маленький Джо — беспризорник, прибившийся к бамбальеро вскоре после того, как появились они в Хуссе, снял с Вебера повязку и припустил к дому. Маленький Джо знал, что игра начнется после того, как Феликс сделает пять шагов, а Феликс не сделает их, пока он не укроется, но рисковать не хотел. Маленький Джо знал, во что играют бамбальеро.
Вебер вытащил и положил в карман беруши, снял с плеча «Вышибалу» и оглядел тянущиеся вдоль улицы дома. Обветшалые трехэтажные здания, окна которых давным-давно позабыли, что такое стекло. Кучи мусора, сломанная, лишенная колес повозка у покосившегося фонаря, черные кострища, а рядом с ними — остатки разбитых ящиков. Улица ничем не отличалась от остальных помоек Отлитого Хусса, и было странно, что обитатели ее покинули. Чем же она им не приглянулась?
Маленький Джо уже в подвале, из окошка торчит любопытная мордочка. Пора начинать.
Феликс вздохнул, сделал два шага и бросился в сторону, уходя от замеченного в окне второго этажа движения.
Грохот.
Выстрел — это грохот.

Согласно самой распространенной версии Хоэкунс, или Высокое искусство достижения цели, зародился на Линге в мрачные времена кровавых междоусобиц.
Появление и стремительное распространение пушек и ручного огнестрельного оружия существенно изменило военную науку. Тяжеловооруженные рыцари сходили со сцены, уступая место пехоте и артиллеристам, однако верные древним традициям адигены не пожелали соглашаться с тем, что пистоль уравнивает шансы, и решили создать для нового времени особое искусство, опирающееся на старые адигенские козыри — выучку и мастерство владения оружием. Они мечтали о появлении «всепобеждающего воина», однако первые успехи Хоэкунса оказались весьма скромными. Бамбальеро действительно превосходили противников в меткости, их секретные алхимические пули наводили на солдат ужас, однако скорострельность и дальность боя пистолей и мушкетов оставляли желать лучшего, так что появление на полях сражений «рыцаря, способного в одиночку решить исход боя», откладывалось.
Тем не менее Искусство начали практиковать адигены всех миров, причем наибольшее развитие оно получило на Андане, где появились лучшие в Ожерелье школы. Там же были заложены основы философии Хоэкунса и написаны наиболее почитаемые бамбальеро трактаты. Простолюдины к обучению не допускались, и именно поэтому, как считается, Искусство стали именовать Высоким, а вот адигены практиковали его едва ли не в обязательном порядке, соревнуясь между собой не только в мастерстве ведения боя, но и в совершенствовании оружия и в придумывании алхимических боеприпасов. Нет никаких сомнений, что Хоэкунс ускорил бы развитие огнестрельного оружия, однако помешало становление Инезирской династии.
Как и все адигены, бамбальеро восприняли идею Империи в штыки и оказали Эдуарду I отчаянное сопротивление. Главная битва состоялась на Андане, у знаменитых Холмов Хоэкунс, и вошла во все учебники истории как «Три дня Учителей». Бамбальеро понимали, что неспособны победить превосходящую армию, однако понимание это наполняло их сердца не страхом, а ненавистью. За три дня кровавых боев непобедимая армия не смогла захватить ни один Холм, и умный Эдуард предложил бамбальеро почетное отступление. «Не хотите признавать мою власть — не надо. Выбирайте любой мир и убирайтесь из Ожерелья. Или умрите». Бамбальеро приняли предложение и ушли в мир, известный теперь, как Химмельсгартн. Холмы были срыты, а Искусство запрещено.
Хоэкунс стал для адигенов символом сопротивления Империи, и они бережно хранили его секреты за высокими стенами замков. Читали трактаты, за обнаружение которых им полагалась смерть, тренировались — ведь им никто не запрещал тренироваться — во владении огнестрельным оружием и терпеливо ждали своего часа. Ждали очень долго. Сто пятьдесят лет правила Ожерельем Инезирская династия, и сто пятьдесят лет бамбальеро узнавали друг друга по тайным знакам, по обмолвкам и по умению без промаха поражать цели. Наследники Эдуарда Великого и думать забыли о Высоком Искусстве, однако похоронившее Империю восстание прошло под кличем «Хоэкунс!».
Адигены отомстили за унижение.

Грохот, грохот, грохот…
Боеприпасов не жалели, выстрелы следовали один за другим, заставляя Феликса вертеться по грязной улице живской фулькой. Верные бамбини постарались на славу, устроили вожаку настоящий свинцовый шторм.
Грохот, грохот, грохот…
Отвечать приходилось на слух, на едва заметные движения и отпечатанную в памяти картинку улицы.
Выстрел… «Вышибала» громыхнул в ответ, и канонада чуть стихла — теперь в Вебера палили всего из двух стволов. Но очередная победа не повод расслабляться, два ствола — это серьезно, и Феликс поспешил сменить укрытие.
Грохот, грохот, грохот…
Огневой бой в городе имеет свои особенности: каменные здания отражают звук выстрела, вычислить стрелка трудно, но от этого зависит твоя жизнь. Засевшие в домах бамбини палили холостыми. Разумеется, они старались поймать Вебера в прицел, однако главная их задача заключалась в производстве шума. А вот Феликс отвечал боевыми, заставляя помощников спасаться от настоящих пуль.
Выстрел.
«Крыша!»
Конечно! Как он мог забыть!
Вебер уже знал, что один из двух оставшихся стрелков сидит прямо над ним, на третьем этаже, а значит, пока не у дел — Феликс оказался в «мертвой зоне». Теперь же, сообразив, где прячется последний бамбини, бамбадир молниеносно рассчитал план действий и заложил в барабан «Вышибалы» нужные патроны.
Выстрел вверх — взрывается алхимическая «шутиха», на несколько мгновений ослепляя засевшего у окна стрелка. Рывок влево, движение на крыше, молниеносная изготовка, палец давит на спусковой крючок, «Вышибала» рявкает, а Вебер уже на другой стороне улицы. Изготовка, палец давит на крючок, грохот… всё.
— Всё!
— Две минуты! — кричит из подвального окна Маленький Джо.
Он гордился тем, что помогает настоящим бамбальеро.
«Всего две? Неплохо…»
— Ты меня чуть не покалечил, — жалуется с крыши Хвастун. — Пуля в трубу врезалась, осколков куча…
— Настоящий бамбальеро шрамов не стыдится, — отзывается Вебер.
— На муль они нужны? Мне и так хорошо.
Эдди и Би уже внизу. Недовольные, можно даже сказать — обиженные.
— Ты слишком быстро нас вычислил.
— Потому что вы идиоты, — ржет Феликс. Напряжение ушло, осталась только радость — судя по физиономиям помощников, бой он выиграл. — Вы заняли идеальные позиции, наилучшие. Я вычислил вас, как только осмотрелся.
— Мне было не очень удобно, но ты меня снял, — замечает выходящий из подъезда Длинный.
— Потому что я бамбадир, а ты еще нет.
— Ну да, поэтому…
Вебер гладит «Вышибалу» и улыбается.

Падение Инезирской династии вывело Высокое Искусство из тени, однако подлинный ренессанс Хоэкунс пережил спустя два столетия, уже в Эту Эпоху, после того, как цеппели Астрологического флота обнаружили легендарный Химмельсгартн.
Изгнанные Эдуардом бамбальеро сумели не только сохранить древние традиции Хоэкунса, но и развить учение, сделав упор на духовные практики воина. Новые трактаты и новые техники вывели Искусство на очень высокий уровень, приблизили бамбальеро к идеалу, к «рыцарю, способному в одиночку решить исход сражения», тем более что к этому времени появилось и новое оружие: скорострельное и дальнобойное.
Однако самое главное новшество заключалось в том, что отрезанные от цивилизации бамбальеро отказались от принципа элитарности Высокого Искусства, разрешив изучать Хоэкунс ушедшим с ними простолюдинам. Адигены выразили неудовольствие, однако Химмельсгартн твердо стоял на своем, а поскольку в глазах всего Герметикона именно Химмельсгартн олицетворял собой Хоэкунс, недовольным пришлось смириться.
Именно это новшество позволило изучать Высокое Искусство таким людям, как Феликс Вебер и его бамбини.

Перекусить расположились неподалеку от места тренировки, расселись прямо на земле, рядом с тем самым фургоном, на котором везли в сферопорт семейство Кишкусов. Сначала Вебер хотел машину продать — наследников у шофера-предателя не оказалось, однако Эдди убедил вожака не торопиться. Сказал, что фургон пригодится для других дел, и Феликс согласился. К тому же он видел, что Эдди наслаждается вождением автомобиля, и не хотел его огорчать.
Маленький Джо от еды отказался — он успел съесть несколько бутербродов во время тренировки, — выпросил револьвер и отправился палить в стену, а потому бамбальеро могли говорить без помех.
— Сколько мы уже заработали? — поинтересовался Длинный, отрезая себе толстый кусок колбасы.
— Если вычесть расходы, получится по двести цехинов.
— За полторы недели.
— Угу.
По меркам Герметикона это были огромные деньги — по два килограмма чистого золота на брата. Но каждую монету бамбальеро отработали сполна.
— Во время мятежей и революций безопасность ценится выше золота, — протянул Би, прислушиваясь к доносящимся из переулка выстрелам. — Печально наблюдать, как люди отдают последнее ради спасения жизни.
В отряде Би считался философом, и Веберу иногда казалось, что этого парня больше привлекают духовные практики Хоэкунса, а не прикладные, так сказать, разделы. Если так, то Би способен стать учителем, правда… Правда, сначала ему придется доказать, что стреляет он не хуже, чем философствует.
— У Кишкусов мы последнее не забрали, — хмыкнул Хвастун. — В том ящике, который всю дорогу прикрывала задница синьоры, явно было чем поживиться.
— Мы дали слово, — напомнил Феликс.
Хвастун ответил вожаку задумчивой улыбкой.
Он никогда не скрывал от друзей, что любит деньги. Именно деньги — золотые и серебряные монеты, — а не удовольствия, которые можно на них купить. Выросший в нищете Хвастун тратился весьма экономно, предпочитая откладывать заработанное на «черный день». Теперь он почуял гуляющий по Заграте запах шального золота, и Феликс опасался, что жадный помощник может выйти из-под контроля.
— А чем ближе хаос, тем выше цена безопасности, — почесав подбородок, продолжил Хвастун. — Еще дня три, и мы удвоим наш доход. А то и вовсе сорвем куш.
— Какой еще куш? — поинтересовался Эдди.
— Откуда я знаю? — Хвастун весело посмотрел на Феликса. — Если здесь полыхнет, как на Менсале, то умные и умеющие стрелять парни могут покинуть Заграту миллионерами.
Стать миллионером Хвастун мечтал с детства.
Из переулка, в который ушел мальчишка, донеслось шесть выстрелов подряд — Маленькому Джо надоело долго целиться, и он взвинтил темп.
— Главное — не увлекаться, — рассудительно заметил Вебер. — Сейчас мы считаемся честными наемниками, и я не хочу переквалифицироваться в бандиты.
— Я тоже. — Хвастун вновь улыбнулся. — Но если речь пойдет об очень больших деньгах…
— Ты все равно постараешься не натворить глупостей, — перебил помощника Феликс. — Ведь так?
Грань между наемником и бандитом гораздо тоньше, чем могло показаться со стороны, а многие обыватели и вовсе ее не замечали, однако она все-таки была. Вебер не считал себя святым, ему доводилось забегать на ту сторону, однако он всегда соблюдал осторожность, прекрасно понимая, что репутацию теряют только один раз. Ошибешься, прослывешь уголовником, и ворота в Химмельсгартн захлопнутся навсегда.
— Ты ведь не натворишь глупостей? — с обманчивой мягкостью повторил Вебер.
Хвастун понял, что заигрался, что осмелился поставить под сомнение авторитет вожака, и быстро сдал назад:
— Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять, Феликс, — ответил Хвастун, глядя Веберу в глаза. — Золото золотом, но подставлять вас, братья, я не собираюсь.
Эдди, Длинный и Би заметно расслабились.
— Вот и хорошо. — Феликс улыбнулся и взялся за окорок. — Сегодня я встречаюсь с Форманом. Уверен, у него есть для нас работа.

* * *

«Чтоб их в алкагест окунуло, гаденышей! Всем известно, что адигены живут по каким-то своим, недоступным нормальным людям законам. Что все у них сложно, сплошные интриги и веками выстроенные взаимосвязи, что каждый адиген похож на паука, сидящего в центре собственной паутины, но… Но почему этот дурак Андреас не сообразил, что любая приблизившаяся к адигенской паутине муха привлечет внимание других пауков? Хотел в стороне остаться? Идиот наивный! Короче, ты, ученый хмырь, втравил нас в авантюру, выпутываться из которой, как обычно, пришлось мне…»
Из дневника Оливера А. Мерсы alh. d.

Выстрел? Да, выстрел. И близко, алкагест его раствори, совсем рядом.
Разумнее всего было бы скрыться в лаборатории, поберечься, однако Мерса прильнул к витрине и увидел, как высоченный простолюдин, судя по одежде — сезонный рабочий, перезарядил охотничье ружье и выстрелил еще раз. К счастью, в воздух.
«Какого муля он резвится?»
Ответ пришел мгновенно — чтобы разогреть толпу. Человек пятьдесят представителей городской бедноты тащили по улице прилично одетого толстяка, на лице которого застыло выражение дикого ужаса.
И снова — порыв.
Заинтригованный Мерса выскочил на крыльцо и схватил за плечо ближайшего прохожего:
— Что происходит?
— Спекулянта взяли, — радостно сообщил тот. — Цены задирал на продовольствие, живоглот, народ обирал — надо разобраться.
— И куда его?
— В штаб Трудовой партии! Куда же еще? Где еще искать управу на кровопийц?
Ах да, конечно!
Только сейчас алхимик заметил в толпе мужиков с белыми повязками на рукавах — дружинников Трудовой партии, алкагест ее раствори. Значит, полиция вмешиваться не станет, побоится воплей в парламенте. И значит, ждет несчастного торговца незавидная участь: если «свидетели» докажут, что он задирал цены на хлеб, а они докажут, тут сомневаться не приходится, на него наложат неимоверный, в стоимость магазина, штраф. Откажется платить — сожгут дом. Трудовики уже демонстрировали загратийцам, что шутить не собираются.
«Бедолага…»
Сезонный жахнул из ружья еще раз. «Спекулянт» взвизгнул. Толпа ответила радостным улюлюканьем.
Мерса вернулся в лавку, плеснул в стакан коньяка, прошел в заднюю комнату, собираясь посидеть и подумать о происходящем, однако в дверях замер, с удивлением уставившись на увязанные в стопку книги.
— Я что-то пропустил? — Прихлебывая коньяк, алхимик медленно обошел стол и обнаружил еще одну готовую к путешествию стопку — ее составляли рабочие журналы, — и полусобранный баул. — Любопытно…
А поскольку следующий глоток коньяка ясности в происходящее не внес, Мерса решил поинтересоваться содержанием обнаруженной на столе записки:
«Продолжай собираться».
Рядом с запиской лежал замшевый мешочек, в котором прятались шестнадцать полновесных золотых цехинов.
— Похоже, я пропустил что-то очень интересное и выгодное, алкагест меня раствори.
Мерса полюбовался на монеты, вернул их в мешочек и с улыбкой взвесил его в руке. Приятная тяжесть заставила позабыть о мерзком уличном шествии и погрузила алхимика в благодушное умиротворение. Он перечитал записку, пожал плечами, сунул бумажку в карман и допил коньяк. Вернул на стол мешочек и только собрался заняться баулом, как звякнул дверной колокольчик.
— Иду, иду! — Насвистывая веселый мотивчик, Мерса вернулся в лавку, снял очки и с улыбкой посмотрел на посетителей. — Чего желают добрые синьоры?
— Поговорить.
— Гм…
Посетителей было двое, но на «поговорить» тянул только один — худощавый рыжий мужчина с узким, чрезмерно вытянутым лицом и большими зелеными глазами. Второй, которого Мерса определил про себя «мордоворотом», мялся у двери, неприветливо разглядывая алхимика.
«Или грабители, или…»
— Королевская налоговая служба? — Мерса без восторга оглядел посетителей. — Я сдал декларацию вовремя.
— Разве мы похожи на этих живоглотов? — хохотнул говорливый.
Он был не просто рыжим, он был самым рыжим и конопатым из всех рыжих и конопатых, которых до сих пор встречал алхимик. Волосы цвета меди, ресницы цвета меди, а всю кожу покрывают конопушки. Он мог бы вызвать улыбку, но взгляд зеленых глаз был слишком жестким и острым, а добродушное выражение было настолько очевидной маской, что даже завязки виднелись.
— Что-то мне подсказывает, что лучше бы вы оказались этими самыми живоглотами. — Мерса вспомнил, что держит в руках пустой стакан, и потянулся за бутылкой. — Выпьете?
— Может быть, позже, — отклонил предложение рыжий.
— А я выпью. — Алхимик плеснул себе еще на палец и представился: — Доктор Мерса. К вашим услугам, добрый синьор.
— Я знаю.
— А свое имя забыли?
На этот раз коньяк не показался Мерсе столь же вкусным, как после обнаружения мешочка с золотом.
— Мое имя вас не касается.
— Вы пришли хамить?
«Мордоворот» проворчал пару слов. Невнятно, но угрожающе. Рыжий прищурился, в его больших глазах на мгновение мелькнула злоба, и алхимик вздрогнул, решив, что заигрался и сейчас раздастся команда «Фас!», но все обошлось. Поразмыслив, посетитель решил продолжить разговор в дружелюбном ключе:
— Мойза Пачик.
— Очень приятно. — Мерса отсалютовал гостю стаканом, с удивлением обнаружив, что рука слегка дрожит. Присутствие «мордоворота» действовало на нервы гораздо сильнее, чем хотелось бы алхимику.
— И что вам дало мое имя? — осведомился Пачик, поигрывая забытыми на прилавке аптекарскими весами.
— Вы — галанит.
— Это важно?
— Еще не знаю. — Алхимик хотел допить коньяк, но сдержался. Вновь предложил: — Выпьете?
— Не надо нервничать, — мягко произнес Мойза. — Мой друг пришел не к вам, он сопровождает меня в целях безопасности. В Альбурге неспокойно.
— Я заметил.
— Вы вообще, насколько я понял, человек наблюдательный.
— Требование профессии, синьор Пачик, я должен быть внимателен и точен.
Алхимик взял весы и спрятал их под прилавок.
— Эти качества весьма важны и в моем деле, — заметил галанит.
— Кстати, вы до сих пор не сообщили о цели визита.
— Цель моего визита вы, синьор Мерса. Я пришел повидаться с вами.
— В двух домах отсюда расположена фотостудия синьора Купера. Можем пойти и сфотографироваться на память.
— Мне не нравится, как я выгляжу на этих новомодных фотографиях, — усмехнулся Мойза.
— У вас мужественное, но совершенно незапоминающееся лицо.
— Это комплимент?
— Наблюдение. Вы ведь сами говорили о моей наблюдательности.
— А как насчет умения делать выводы?
— У меня мало информации. — Алхимик все-таки допил коньяк, поставил стакан на прилавок, вздохнул и предложил: — Давайте говорить серьезно.
Он понял, что просто так от посетителей не отделается.
— То есть вы, наконец, успокоились? — осведомился Пачик, скептически изучая висящие на стенах акварели.
— Надеюсь, я не успел вас обидеть?
— Я привык к тому, что люди немного нервничают в моем присутствии, — в голосе Пачика появились самодовольные нотки. — Поверьте, ваше поведение далеко не самое дурное из того, что мне приходилось видеть.
— А кто вы? В смысле — чем занимаетесь?
— Я представляю Компанию, — сообщил Мойза. И весомо добавил: — Департамент секретных исследований.
— Департамент секретных исследований? — переспросил Мерса. — Никогда о таком не слышал.
— Это подразделение Компании, которое занимается исследованием миров и познанием нового, — с дружеской улыбкой объяснил Пачик.
— А почему секретное?
— Потому что тайно.
— Я ничего не понял, — развел руками алхимик.
— А вот сейчас вы лжете, — спокойно произнес Мойза. — Мы стараемся не привлекать к себе внимания, но слухи по Вселенной ползут. — Зеленые глаза вонзились в Мерсу. — Вы не могли не слышать о Департаменте.
Галаниты никогда не говорили «Герметикон», подразумевая все обжитые человечеством миры. Они использовали термин Вселенная. И Вселенная действительно знала об этом подразделении Компании.
— Я слышал о Департаменте секретных исследований, — признался алхимик. Попытка солгать выглядела жалко: истории о тайной полиции Компании ходили по всему Герметикону. — Вы из загратийского управления? Или как там оно называется?
— Неважно, как наше управление называется, — махнул рукой галанит. — Важно то, что вы меня заинтересовали, синьор Мерса.
Неприятное известие заставило алхимика закашляться.
— Чем?
— Тем, что встречались с Помпилио.
— Ах, это…
— Мы уже выяснили, что вы совершенно не умеете лгать, синьор Мерса, так что не старайтесь. — Голос Пачика стал вкрадчивым. — Известно, что во время перехода на Заграту погиб корабельный алхимик «Амуша», и я предполагаю, что Помпилио вас нанял. Так?
— Гм… — Алхимик почесал щеку, припомнив мешочек с золотом. — Предположим.
— Мне нравится начало нашего сотрудничества, синьор Мерса, — весело произнес галанит.
— Нашего что? — растерялся алхимик.
Но объясняться Пачик не стал. Или же решил сделать это более пространно. Он придвинулся к Мерсе и, прищурив правый глаз, поинтересовался:
— Вероятно, вам известно о… скажем так: натянутых отношениях между Компанией и торговыми корпорациями Линги?
— Я понимаю, что такое конкуренция, — заговорщицким шепотом ответил алхимик. — Ниже по улице расположена лаборатория синьора Штрауса, и полгода назад он вдруг начал снижать цены…
— Оставим в покое Штрауса, — оборвал Мерсу галанит. — Сейчас мы говорим о вашем новом хозяине, о Помпилио дер Даген Тур. Он таскается по Вселенной, якобы удовлетворяя свою страсть к путешествиям. Однако человек его положения не может не оказывать услуги друзьям и родственникам. А поскольку многие его друзья и родственники занимают высокие посты в торговых корпорациях Линги, нам хочется иметь в окружении Помпилио настоящего друга. Вы понимаете, на что я намекаю?
— Вы не намекаете, — угрюмо бросил Мерса. — Вы говорите открытым текстом.
Никогда раньше алхимика не вербовали. То есть он знал, что с некоторыми людьми подобные истории случаются: читал книги, слышал рассказы знакомых, но наяву переживал подобное впервые. И процесс ему не нравился. Грубовато действовал Пачик, нахраписто.
— Такой уж я прямой и открытый человек. Вам это нравится?
— Продавать человека, к которому я только что нанялся?
— Моя откровенность.
— Да как вам сказать, чтобы не обидеть… — Пронзительный взгляд зеленых глаз галанита намекнул алхимику, что следует польстить. — Есть в вашей откровенности нечто привлекательное.
— Именно поэтому я называю вещи своими именами, синьор Мерса: людям нравится правда. Вам нравится правда?
— Когда она мне не вредит.
— А вам нравится рассказывать правду своим друзьям? Встречаться в сферопортах за кружкой пива и…
— Я люблю коньяк, — извиняющимся тоном произнес алхимик.
Несколько секунд Пачик внимательно смотрел на Мерсу, после чего кивнул:
— Отличный выбор.
— Может, выпьем?
— Вы алкоголик?
— Нет.
— Трудно принять решение?
— Ну… — Алхимик тоскливо посмотрел на бутылку. — Да.
— Сто цехинов помогут вам справиться с угрызениями совести?
— Сто цехинов? — с глупым видом переспросил Мерса.
«Мордоворот» подошел к прилавку и выгрузил из поясной сумки два замшевых мешочка. Каждый из них был гораздо объемистее того, что остался на лабораторном столе. Алхимик облизнулся.
«Вот что значит оказаться рядом с адигеном: золото так и липнет к рукам!»
Что же касается совести, то на нее напала немота.
На губах галанита заиграла снисходительная усмешка.
— Сто цехинов, синьор Мерса, это гонорар за год. За встречи в портах и подробные рассказы о том, куда ходил «Амуш» и с кем встречался Помпилио. Но если вы сумеете раздобыть особенно интересные сведения, они будут оплачены отдельно. Вам нравится мое предложение?
Золото золотом, однако рассказы о том, как адигены обходятся с предателями, не сильно отличались от историй о Департаменте секретных исследований. А в некоторых моментах, там, где речь шла о пытках, были даже страшнее. Вот и думай, что делать. В принципе, правильный ответ вертелся на языке:
— Я могу отказаться?
Но, как выяснилось, на этом экзамене правильные ответы не принимались.
— А вы попробуйте, — весело предложил Пачик.
«Мордоворот» сделал легчайшее, едва заметное движение вперед, но алхимику показалось, что здоровяка стало ощутимо больше. Руки вновь задрожали.
— Пожалуй, не стану.
— Вы ошарашены, синьор Мерса, возможно, вы даже не верите в происходящее, но вам удалось сделать хороший выбор. — Пачик положил ладонь на руку алхимика. — А теперь пишите расписку.
— Расписку? — удивился Мерса.
— У нас строгая финансовая отчетность, — объяснил Мойза. — Напишите, что вы согласились провести ряд опытов для Департамента секретных исследований, этого вполне достаточно.
Алхимик нацарапал требуемое, проводил гостей — «Уверен, синьор Мерса, мы еще встретимся», тщательно закрыл дверь, вернулся в лабораторию и уставился на полусобранный баул.
Сто цехинов на прилавке, шестнадцать на столе, в сумме получается гораздо больше, чем он заработал за весь прошлый год. Удача?
Как посмотреть.
Теперь у него есть хозяин-адиген и неприветливые друзья, жаждущие за этим самым адигеном присматривать.
— И золото, — пробормотал Мерса. — У меня есть золото.
Он надел очки, вытащил из кармана скомканную записку, в третий раз ее перечитал: «Продолжай собираться», взял со стола карандаш, послюнявил его и твердым почерком написал на оборотной стороне листа:

«Нас завербовал Департамент секретных исследований. Сто цехинов в год. Поздравляю».

Глава 4,
в которой загратийская ночь делает Помпилио несчастным, Вебера — занятым, заговорщиков — встревоженными, а Нестора — довольным 

Разумеется, она опоздала. Она ведь была женщиной, и не просто женщиной — адигеной. Она не могла не опоздать, а потому Помпилио приехал к «Фридриху» на пятнадцать минут позже оговоренного срока. Занял столик на террасе, потребовал бокал белого и полчаса бездумно разглядывал скучную жизнь площади Святого Альстера, лениво подмечая хмурые лица обычно добродушных загратийцев.
Всё меняется…
Раньше, каких-то два года назад, по воскресеньям площадь обязательно наполнялась гуляющими людьми. Смех, разговоры, уличные фокусники, уличные паяцы, в ресторанах и кафе не протолкнуться, и никто не смотрит на часы. Два года назад воскресный Альбург не знал, что такое время, а сегодня лишь в перезвоне украшающих ратушу часов осталась хоть какая-то жизнерадостность.
Всё меняется…
Лилиан явилась, когда часы пробили шесть. Приехала в длинном, словно уложенная на землю швартовочная мачта, автомобиле ярко-красного цвета. Откидная крыша, кожаные диваны, блестящий на солнце хром, шофер в темно-синей униформе — выезд знатной дамы вызвал целый сонм завистливых взглядов. Еще одна примета времени: раньше на редкие пока автомобили и дорогие экипажи загратийцы с уважением указывали пальцами, теперь же посылают их обладателям злобные взгляды.
Шофер распахнул дверцу и предупредительно подал девушке руку. Но прежде вокруг автомобиля появились плечистые ребята в мешковатых черных костюмах — высыпали из подъехавшего следом закрытого черного авто. Телохранители.
Помпилио покачал головой: «Всё меняется…», поднялся на ноги и поприветствовал девушку:
— Лилиан.
— Помпилио.
Она успела переодеться, сменив ярко-красное платье на ярко-синее, однако его фасон по-прежнему вызывал у мужчин любые мысли, кроме целомудренных. Открытые плечи, глубокий вырез на груди, едва прикрывающая колени юбка — портной сделал всё, чтобы подчеркнуть природную красоту девушки. Длинные светлые волосы собраны под игривую, под стать платью, шляпку. На изящно очерченных губах играет улыбка, васильковые глаза смотрят весело, однако кажутся они кусочками льда, на который упал солнечный зайчик. Лилиан была прекрасна, но адигенский холодок делал ее красоту отстраненной, недоступной.
— Вот уж не думал, что ты выберешь автомобиль.
— Всё меняется.
Брови Помпилио на мгновение приподнялись — адигену показалось, что девушка прочла его мысли.
— Он тебе не понравился?
— Я просто не ожидал, ведь на моей памяти ты всегда предпочитала коляски. — Помпилио придвинул девушке стул и вернулся на свое место. — К тому же это очень дорогая игрушка.
Легчайший намек на то, что род Лилиан никогда не был особенно богатым.
— Ты разбираешься в автомобилях?
— Чуть-чуть. — Помпилио обаятельно улыбнулся и небрежно махнул рукой на машину: — Модель «Баронесса Ветер» галанитской фирмы «Морчик и сыновья», я одобряю твой выбор: это лучшая в Герметиконе автомобильная компания. Насколько мне известно, стоимость «Баронессы» составляет около…
— Я ее арендую, — произнесла Лилиан. — И машину, и дом. — Девушка помолчала и легко закончила: — Я продала поместье.
Загратийский цветок покидает родной мир. Что ж, этого следовало ожидать: Лилиан славилась умом и проницательностью.
— Телохранителей тоже арендуешь?
— Без них теперь никуда.
— Всё меняется?
— И не так, как нам хотелось бы.
Появившийся официант не позволил неловкому мгновению перерасти в неловкую паузу.
— Бокал ледяного ондарского для дамы, — распорядился Помпилио.
— Ты помнишь?
— У меня большая голова, в которую много чего помещается.
Помпилио погладил себя по лысине. Лилиан улыбнулась. У официанта тоже дрогнули губы, однако холодный взгляд адигена заставил его вновь стать серьезным.
— Вино через мгновение, а два южных салата минут через пятнадцать.
— Слушаюсь!
Помпилио повернулся к девушке.
— Ты приглашена на завтрашний ужин?
— Да, но уже извинилась перед тетушкой.
— Почему так?
— Дела.
— Секретные?
— Ты по-прежнему любопытен, дорогой.
— Пытлив, как амуш.
Официант поставил перед девушкой бокал и растворился.
— Твое здоровье, Помпилио.
— Твое здоровье, Лилиан.
Девушка сделала маленький глоток вина. Совсем маленький — ледяное белое едва смочило пухлые губы. Она всегда пила вино именно так: малюсенькими порциями, как будто пробовала первый раз в жизни.
«Сейчас она поставит бокал на стол, но руку не уберет. Выждет секунду и сделает еще один глоток…»
Лилиан поставила бокал на стол, подождала мгновение и царственным движением вновь поднесла его к губам. А сделав глоток, улыбнулась: она знала, что Помпилио наблюдает.
Адиген кашлянул и светским тоном осведомился:
— Твои дела связаны с поместьем?
— От поместья я избавилась еще полгода назад, — усмехнулась Лилиан. — Сейчас я заканчиваю продажу оставшихся земель. Южных земель.
— Очень вовремя.
— Поверь, дорогой, я не прогадала.
— И кого ты облапошила? Нестора?
— Компанию. Впрочем, все получилось ко взаимному удовольствию.
— Твоей семье принадлежит Долина источников, — припомнил Помпилио.
— Принадлежала, — поправила его Лилиан. — Теперь она принадлежит Компании.
— Так вот в чем дело…
Одного неполного дня на Заграте хватило Помпилио, чтобы понять: мятеж дер Фунье — лишь часть обрушившихся на Генриха II неприятностей. Шумная часть, бросающаяся в глаза, но проблем хватало и без нее. И шли эти проблемы одна за другой, не позволяя королю передохнуть, вынуждая принимать поспешные, не самые выгодные решения: опустевшая казна, падеж скота, угроза голода, инфляция, разгул бандитизма, мятеж… Помпилио предположил, что за всеми этими событиями стоит мощная сила. И теперь услышал подсказку: Компания. Оставалось понять — ради чего? И Лилиан уточнила: южные земли. Геологическую карту северной части континента составляли специалисты Герметикона в самом начале Этой Эпохи, они не могли ничего прозевать, изучили каждую пядь, не обнаружив ничего особенно интересного. Ничего такого, чем бы Компания не владела в других мирах. А вот Азеанской пустыней, занимающей добрую треть континента, геологи не интересовались. Не здесь ли таится разгадка?
— Адольф I пожаловал моему предку Долину источников в насмешку, — усмехнулась девушка. — Зачем нужна вода там, где никто не живет?
Она догадалась, о чем думает Помпилио.
— Но все-таки пожаловал, — заметил тот. — И тем сделал его королем Азеанской пустыни.
— Не его королем, а меня — королевой, — жестко уточнила Лилиан. — Право на Долину источников всегда считалось в нашей семье чем-то забавным, ненастоящим. А вчера я трансформировала его в миллион золотых цехинов.
Потому что именно в ней, в небольшой, окруженной горами долине, брала начало неширокая, но пересекающая изрядную часть Азеанской пустыни речушка. Не было бы ее, и пресную воду пришлось бы на дирижаблях таскать из-за Инкийских гор. Дорого и невыгодно. А значит, Компания планирует отправить в пустыню очень много народу.
— Что нашли в пустыне? — поинтересовался Помпилио. — Нефу?
— Там ее столько, что она буквально сочится из песка, — кивнула девушка. — Кроме Долины, моей семье принадлежал кусок побережья, его я тоже заставила Компанию купить за миллион.
— Ты молодец.
Холодная красавица с достоинством приняла похвалу:
— Я не такая дура, как король.
— Но почему галаниты не подождали окончания мятежа и не отняли твою землю даром? Насколько я понял, шансов у Генриха немного.
— Ты не веришь в своего друга?
— Я знаю Нестора, — пояснил Помпилио. — Генриху против него не устоять. — Он помолчал, дожидаясь, когда принесший салат официант отойдет от столика, и продолжил: — Почему Компания тебе заплатила?
— Потому что у меня были мудрые предки, — самодовольно рассмеялась Лилиан. — Прадед не поленился тщательно исследовать собственность, изучил расположение водоносных слоев и рассчитал, как с помощью одной-единственной тонны взрывчатки превратить Долину источников в Долину бесполезности. Королевская милость штука переменчивая, и прадед решил подстраховаться.
— И тем оказал тебе услугу на миллион.
— Я купила две тонны взрывчатки, наняла толковых инженеров и подготовила большой фейерверк, — с холодной усмешкой продолжила девушка. — Потом я взяла сделанные прадедом расчеты и карты, пригласила в Долину директора загратийского филиала Компании, мило ему улыбнулась… Ты ведь знаешь, как я умею мило улыбаться?
— Прекрасно знаю, — подтвердил Помпилио. — Ты замечательно играешь наивную дурочку.
— Спасибо, дорогой. Так вот, я мило улыбнулась и спросила: скажите, барон, правильно ли я понимаю, что если всё тут взорвется, вода уйдет навсегда? — Девушка прищурилась, став похожей на сытую кошку — ей доставляло удовольствие вспоминать разговор с галанитом. — Видел бы ты, как вытянулась его чиритская физиономия.
— Полагаю, он был взбешен.
— Но сумел сдержаться. Внимательно всё посмотрел, тоже улыбнулся и сказал: вы правы, милое дитя.
— И вы договорились.
— У меня есть счет в верзийском банке. Неделю назад они перевели на него два миллиона цехинов, а сегодня мы подписывали документы. В принципе, это никому не нужно, но я адигена, я привыкла поступать честно и доводить дела до конца.
А еще она была расчетливой и привыкла добиваться того, чего хочет.
— Ты всегда была умницей.
— Поэтому ты меня боишься? Не хочешь под каблук?
Помпилио опустил взгляд и принялся ковыряться в салате вилкой. Они оба знали, что всё было совсем не так, и это мешало Помпилио поддержать шутку.
— Ладно, не буду тебя мучить, — вновь рассмеялась Лилиан. У нее было замечательное настроение.
— Ты сказала, что король — дурак, — припомнил адиген.
— Тебе нравится то, что случилось с Загратой? — поинтересовалась в ответ девушка. Жестко поинтересовалась: — Кто в этом виноват, если не Генрих?
Она была адигеной и хорошо знала, что ответ держит тот, кто правит.
— Тогда мы говорили не о политике, а о продаже земли.
— Ладно, ладно, я поняла, не надо ловить меня на слове, — недовольно ответила Лилиан. И рассказала: — Из обмолвок директора я поняла, что Компания предлагала Генриху договориться по-хорошему, но он потребовал слишком большую долю.
— Значит, Генрих знал, что Компания точит на него зуб, но все равно запорол переговоры с Лингийским союзом. — Помпилио тяжело вздохнул: — Ты права, его трудно назвать умным.
— Король — дурак, — сурово повторила девушка. — И хотя его глупость позволила мне неприлично разбогатеть, я все равно считаю его дураком. И мне его не жаль.
— А что скажешь о Несторе? Он полностью зависим от Компании?
— Не знаю, — подумав, ответила Лилиан. — Но уверена, что затея с «инкийским» королевством придумана для отвода глаз. Нестору нужна вся Заграта.
Потому что он адиген, а адигены не умеют останавливаться на полпути. Нестор нарушил данное его предками слово, пошел против сюзерена, а значит, он нацелился на большой приз.
Тем временем девушка допила вино, сделала знак официанту, чтобы тот вновь наполнил бокал, и с улыбкой посмотрела на Помпилио:
— Мы будем говорить только о делах?

* * *

Оказавшись в безбрежном звездном океане, люди терпеливо искали те его островки, которые наилучшим образом подходили для жизни, а потому миры Герметикона были похожи… ну, если не как близнецы, то уж как родные братья — точно. Все они обладали кислородной атмосферой, на всех была вода, и делились они на сходные климатические зоны. Отличия таились в мелочах: в количестве плодородных земель, в наборе полезных ископаемых, в размерах океанов и животном мире. Картины, что рисовала природа на холстах планет, отличались друг от друга, однако в каждом мире обязательно встречалась птица, которую называли голубем.
Загратийская разновидность отличалась окрасом — сизое тело венчала обязательно белая голова — и крупным клювом. Во всем остальном загратийские голуби были практически точной копией своих собратьев из других миров Герметикона: уверенно возвращались домой с противоположного конца континента, обожали селиться в городах и с удовольствием гадили на памятники. Последняя их привычка Яна Зопчика обычно раздражала, однако сейчас, глядя на засиженную до белизны конную статую Георга IV, главный редактор «Загратийского почтальона» испытывал приятное чувство глубокого удовлетворения. Ненавистный памятник торчал в самом центре площади Единения, которую полукольцом охватывало здание парламента. Собственно, Георг IV и подарил Заграте сей демократический элемент, однако Зопчик, обозревающий обгаженный памятник из окна парламентского кабинета Трудовой партии, не испытывал к прогрессивному монарху никакого почтения. Прогрессивный или нет, Георг IV был потомком адигенов и ничего, кроме омерзения, у Яна не вызывал.
— Чтоб вам всем в дерьме захлебнуться, — едва слышно пробормотал Зопчик, повернулся, услышав открывающуюся дверь, и вопросительно посмотрел на вошедшего в кабинет Кумчика.
Не он один посмотрел — Эмиль Кумчик встречался с генералом Джефферсоном, и его возвращения с нетерпением ждали все собравшиеся в кабинете лидеры Трудовой партии.
— Ну? — выдохнул Рене Майер, белобрысый толстяк, являющийся председателем парламентской фракции трудовиков.
— Как все прошло? — Мика Мучик даже привстал на стуле. — Как?
— Не томи, — пробормотал Ян.
Эмиль, старательно сохраняя на лице бесстрастное выражение, медленно подошел к столу, уселся за него, сложил ручки, обвел друзей долгим взглядом и лишь после этого, вдоволь поиграв на их нервах, широко улыбнулся.
— Начальник полиции разрешил проведение завтрашней демонстрации в поддержку демократических реформ Генриха II.
— Да!
Не сдержавшийся Мика бросился обнимать довольного собой Кумчика, Майер громко захохотал, а Зопчик врезал кулаком по подоконнику.
Старый глупый Джефферсон проглотил наживку, разрешил «мирную» демонстрацию, которая закончится…
Завтра. Всё случится завтра.
Зопчика затрясло от нетерпения.
Завтра!
Невозмутим остался только сидящий в уголке Мойза Пачик. В партии он не числился, никакого официального отношения к ней не имел, а на совещаниях представлял тайного спонсора. И поэтому последнее слово всегда оставалось за ним.
— Радоваться пока рано, — ровно произнес Мойза, когда гомон слегка утих. — Мы еще ничего не сделали.
И поправил неброский галстук. Он вообще был неброским: серенький костюм, недорогие туфли, дешевая сорочка, дешевая шляпа — Пачик делал всё, чтобы не привлекать к себе внимания, и у него получалось, несмотря на ярко-рыжие волосы и приметно-конопатое лицо. Трудовики постоянно забывали о его присутствии и дружно вздрагивали, когда Мойза неожиданно подавал голос.
— Ничего не сделали?
— Рано радоваться?
Трудовики растерянно уставились на незаметного Мойзу.
— Разве ваши люди не готовы? — спросил Майер.
— Готовы, но еще ничего не сделали. — Мойза произносил слова скучным тоном мелкого чиновника. — Дождемся завтрашней ночи, тогда и повеселимся.
— У нас будет повод! — воскликнул Мика, все еще обнимающий Эмиля.
— Надеюсь, — кивнул Пачик.
Собственно, можно было расходиться: все дела сделаны, все приказы отданы, трудовики ждали только приезда Эмиля, однако сухой тон Мойзы заставил Зопчика вспомнить, что он не поделился с друзьями не самой приятной новостью.
— Кто-нибудь, кроме меня, в курсе, что в Альбург прибыл Помпилио дер Даген Тур? — громко спросил Ян.
И перехватил удивленный взгляд Пачика.
— Ну и что? — осведомился Мика.
— Нам какое дело? — поинтересовался Эмиль.
— А кто это? — спросил туповатый Майер.
— Известный путешественник, который считается то ли резидентом лингийской разведки, то ли личным представителем лингийских даров, то ли вообще тайным эмиссаром Сената Герметикона, — ответил Пачик. После чего вновь посмотрел на Зопчика. — Я в курсе.
— В вас я не сомневался, синьор Пачик.
Мойза с достоинством кивнул.
— Какое нам дело до странствующего адигена?
— Вздернем его вместе с остальными, — хохотнул Мика.
— Недолго им осталось, — поддержал друга Кумчик.
— Помпилио опасен, — хмуро отозвался Зопчик.
— Один человек?
— Хорошего же ты о нас мнения.
— Каким бы опасным он ни был, он ничего не разрушит и ничего не изменит. Одиночке это не под силу.
Они говорили правильные слова, очень правильные, однако…
— Почему тебя так заинтересовал Помпилио? — негромко спросил Мойза.
Ян выдержал тяжелый взгляд неприметного представителя спонсора и медленно ответил:
— Помпилио — лингиец. Вдруг следом притащатся его сородичи?
По тому, как резко умолкли остальные трудовики, Зопчик понял, что удар достиг цели.
— Лингийцы прекратили переговоры с Генрихом, — припомнил Майер. — Разве не так?
Именно так. Если бы упрямый король сумел заручиться поддержкой даров, никто не рискнул бы раздувать на Заграте пожар. Лингийский союз признавал только одну форму правления — адигенские дарства, и умел отстаивать свои принципы. Однако Генрих II не согласился пожертвовать независимостью и единоличной властью и теперь пытался самостоятельно спасти и первое, и второе.
— А вдруг король сообразил, что тонет, и отправил к дарам гонца? — осторожно спросил Мика.
— Генрих Гордый? Ни за что. — Эмиль покачал головой. — Он сдохнет, но сдохнет королем.
— Тогда что здесь делает проклятый адиген?
Трудовики уставились на Зопчика. Ян пожал плечами.
— Говорит, что хочет отвезти на Андану эту старую дуру Агату дер Суан, свою тетку. — Выдержал паузу. — Я ему не верю.
— Она правда его тетка?
— Разве что десятиюродная.
— Все адигены — родственники.
— У этих тварей кровосмешение в почете. Выродки!
— У них просто так принято: кузен, кузина, тетушка, дядюшка…
— Да плевать, как принято у них! — взвизгнул Мика. — Я не хочу, чтобы завтра над Альбургом зависли лингийские доминаторы!
Мика был самым юным и самым пугливым из всех трудовиков, однако на этот раз приятели разделили его неуверенность и боязливо поежились: доминаторы — это серьезно. Это бомбы, стодвадцатимиллиметровые орудия и десант лингийских егерей. Это конец всем мечтам о власти и прогулка на фонарный столб.
А ведь несколько минут назад всё было замечательно: разрешение на демонстрацию получено, всё подготовлено, план продуман до мелочей, перспективы самые радостные, и вот какая незадача…
— М-да… — хрюкнул Пачик. — Хороши же вы, уважаемые борцы за толерантность.
— Давайте обойдемся без оскорблений, — попросил Майер.
— Я и не думал.
— Наша цель — честная борьба за счастье трудового народа, — заученно произнес Мика. — А вот вы, Мойза, должны делать так, чтобы…
— Чтобы выведенное на демонстрацию быдло озверело, чтобы по ночам стреляли, чтобы убивали полицейских и вам не мешали приблудные адигены, — перебил трудовика Пачик. — Я знаю свои обязанности.
— То есть вы разберетесь с Помпилио?
— Боюсь, это будет непросто, — добавил Зопчик прежде, чем Пачик успел ответить. — Я навел справки и выяснил, что наш приблудный адиген — бамбадао.
— Болван, — прошипел Мойза, яростно сверкнув зелеными глазами.
— Ух, — вдохнул Майер.
— Это правда? — Эмиль побелел.
Новость о появлении лингийского адигена встревожила трудовиков, а вот информация о том, что Помпилио — бамбадао, ввергла их в панику.
— Послушайте, Ян, я знаю о Помпилио дер Даген Тур больше, чем вы думаете, — веско произнес Пачик. — Компания не оставляет без внимания фигуры такого масштаба.
— Бамбадао, — простонал Мика.
— Ты говоришь так, словно он может перебить все население Заграты, — нервно бросил Майер.
— А разве нет?
— Патронов не хватит!
— У него каждая пуля — в цель.
Похоже, несчастный Мика страстно желал бросить все дела и скрыться. Кумчик выглядел немногим лучше.
— С бамбадао просто так не справиться.
— И не надо, — отрезал Пачик. — Нет никаких оснований считать, что Помпилио собирается вмешаться в наши дела.
— На мессе он перекинулся парой слов с наследником, — сообщил Зопчик.
Яну впервые удалось вывести Мойзу из себя, и он с удовольствием подкидывал в костер дровишки. Давай, рыжий, вертись!
— Зопчик, заткнитесь! У меня всё под контролем!
Говорить о том, что ему удалось завербовать одного из членов команды «Амуша», Пачик не собирался. Во-первых, такие вещи с ненадежными людьми не обсуждают. Во-вторых, вербовка только состоялась, и толковую информацию Мерса даст в лучшем случае через пару месяцев. Ну а в-третьих, трудовиков уже ничем не успокоить.
— Мойза, наш план под угрозой!
— Кто-то из вас правильно сказал, что один человек не способен ничего изменить. На улицы выйдут тысячи людей, что с ними сделает поганый бамбадао?
— Не с ними, а с нами! — взвизгнул Мика. Привычка у него такая была: по-бабски визжать от страха. — Как только лингиец поймет, что это мы всё организовали, он нас убьет! Убьет!
Пачик громко выругался.
— В конце концов, наши жизни ничего не значат! — дрожащим голосом произнес Майер. — Если бы мы не были готовы положить их на алтарь свободы, мы не стали бы заниматься политикой. Не возглавили бы борьбу за счастье народа. Мы верим в идеалы, но… но мы должны думать о Заграте. Как выживет она без нас? Как?
Майер жалобно посмотрел на Пачика. В его глазах виднелись слезы.
«Трусливый ублюдок».
— А вы, Мойза, должны думать об интересах Компании, — ехидно напомнил Зопчик.
«Подлая тварь».
Взявшиеся за руки Кумчик с Мучиком тянули разве что на пару слизняков.
Мойза поймал себя на мысли, что нужно, нет — прямо-таки необходимо! — немедленно пристрелить рассказавшего о лингийце Зопчика. Оружие — восьмизарядный пистолет, — у него с собой, нужно вытащить его из кобуры, взвести курок и послать пулю в подлую журналистскую голову. И устало улыбнуться, разглядывая разлетевшиеся по комнате мозги.
Мысль замечательная, однако… Однако остальным трудовикам простреленная башка Зопчика уверенности не прибавит. А она, эта самая уверенность, у них быть должна. По крайней мере еще сутки. Вот и получается, что ради спокойствия четырех пугливых кретинов ему, Пачику, придется убирать высокородного адигена без санкции Департамента. И неизвестно, как это скажется на карьере.
— У вас есть люди, способные справиться с бамбадао? — робко осведомился Мика. — Должны ведь быть, правда?
Ему очень хотелось жить.
— Я слышал, в городе находится Феликс Вебер, — сообщил Зопчик. — Он известный наемник, а самое главное — бамбадир. Еще я слышал, что он остро нуждается в деньгах и соглашается на любую работу. Мы можем нанять его для охраны, и тогда ему придется драться с Помпилио.
— Бамбадир с бамбадао? — скривился Майер. — Не смешите меня!
— В команде Вебера четыре бамбини. Справятся.
— А разве бамбальеро воюют с бамбальеро?
— Разумеется, воюют! В конце концов, они обычные люди. К тому же Помпилио адиген, а Вебер — с Вуле. Наверняка он терпеть не может высокородных выродков.
— Здорово! — захлопал в ладоши Мика. — Давайте наймем бамбальеро. Пачик, заплатите им…
— Значит, так, любезные синьоры, мы договорились, что я проблему решу, и я ее решу, — грубо перебил Мучика Мойза. — Мне не требуется помощь наемных бамбальеро. Я справлюсь.
Уверенность Пачика произвела впечатление: на лицах трудовиков появились неуверенные улыбки.
— Возможно, вам это поможет, Мойза, — громко произнес Ян. — Завтра вечером Помпилио едет к старой дуре Агате на ужин. Она и меня приглашала.
— Ужин в его честь? — уточнил Пачик.
— Да, — подтвердил Ян. — Помпилио два года не появлялся на Заграте, и старуха хочет отметить встречу.
В зеленых глазах Мойзы вспыхнули недобрые огоньки.
— На ужин соберутся окрестные адигены?
— Ага.
— Очень хорошо, — зло усмехнулся Пачик. — Уберем всю мразь одним ударом.
Он нашел на ком сорвать злость. А что касается Зопчика — журналюга заплатит после, обязательно заплатит.
— Только аккуратно, Мойза, — попросил Мика. — Не нужно давать старшему брату Помпилио повод для войны.
— Лингийский союз и пальцем не шевельнет ради одного адигена, — пробубнил Майер.
— Ты плохо знаешь адигенов, Рене, — не согласился Мика. — Если Антонио взбесится, он поднимет своих вассалов и помчится мстить. А остальные дары будут вынуждены его поддержать, у них так принято.
Лингийцы с удовольствием грызлись между собой, но в случае внешней угрозы мгновенно забывали распри и встречали врага сомкнутым строем. Первым об этой милой особенности лингийских адигенов узнал Эдуард Великий, который планировал легкую прогулку, а получил кровавую баню и еле унес ноги. После чего лингийцы не раз демонстрировали, что чужаков не любят гораздо больше, чем друг друга. Если Антонио примет решение мстить за брата, остальные дары поддержат коллегу хотя бы из вежливости. А военный флот Лингийского союза считался одним из самых мощных в Герметиконе, пара его доминаторов без труда возьмет Альбург под полный контроль.
На судьбу трудовиков Пачику было плевать, однако появление на Заграте лингийцев развеет планы Компании в дым, поэтому Мойза постарался ответить еще более уверенно, чем раньше:
— Я гарантирую, что не оставлю следов. Всем известно, что власть рушится, и нападение разбойников на богатое поместье не вызовет подозрений. А ваша, Зопчик, газета, назовет случившееся ответом возмущенных народных масс на многовековую тиранию короля. Всё понятно?
— Ага, — подтвердил Ян, необыкновенно довольный тем, что вывел из себя рыжего. — Сделаю.
«А ты, адигенское отродье, заплатишь за свою наглость!»

* * *

Чем дальше от Ожерелья, тем менее заселенными становились миры, тем дешевле ценилась в них жизнь и тем чаще ее приходилось защищать с оружием в руках. Для жителей таких планет, как Вуле или Кумра, пираты с работорговцами были не персонажами приключенческих романов, а подлыми тварями, с которыми приходилось частенько сражаться. Однако к военным из развитых миров отношение было немногим лучше: богатые планеты Герметикона альтруизмом не страдали, защищать угнетенных просто так у них не было ни сил, ни желания, а признавать себя колониями маленькие, но гордые миры не спешили. Вот и получалось, что рассчитывать жители Пограничья могли только на себя. И ничего удивительного, что каждый мальчишка на Вуле или Кумре умел обращаться с оружием и мечтал стать бамбальеро. Но не всякому мальчишке эту мечту удавалось осуществить, а потому Феликс Вебер являл собой образец настоящего счастливого случая.
Отец Вебера, богатый скотопромышленник с восточного континента Вуле, тщательно заботился о безопасности своих вложений. Ребята на него работали отчаянные, ружьями и пистолетами пользовались умело и спуску пиратам с грабителями не давали. Кроме того, Вебер-старший не пожадничал, нанял парням толкового тренера — однорукого бамбальеро Штерна, который и разглядел у маленького Феликса талант к Высокому Искусству. И не просто разглядел, а пришел к папаше и выложил карты на стол: «Сынок ваш вполне может вырасти в бамбадао. Поверьте, добрый синьор, я в таких делах разбираюсь». Вебер-старший инвалида выслушал, несколько минут размышлял, пытаясь припомнить, каким по счету сыном был сопливый альбинос — пятым или шестым? — после чего кивнул: «Значит, судьба у него такая» и купил перспективному ребенку билет до Химмельсгартна. Который, вкупе с коротким отцовским благословением, и составил всё наследство Феликса.
Нравы на суровых планетах суровые, и даже дети там серьезны не по годам, а потому отправленный на другой конец Герметикона Вебер воспринял жизненные перемены со спокойным удовлетворением. Сердце маленького Феликса не замирало при мысли, что он окажется в легендарном оплоте Хоэкунса, в мире, куда мечтают попасть все мальчишки Герметикона. Начисто лишенный романтизма Вебер ехал учиться, а потому оказался готов к тяготам, что поджидали его в Химмельсгартне.
Рекомендательное письмо однорукого Штерна привело Феликса в Сунгарскую академию Высокого Искусства, где на него посмотрели, сделали похожий вывод: «Перспектива есть» и отправили на кухню. Поскольку оплачивать обучение то ли пятого, то ли шестого сынули Вебер-старший не собирался, Феликсу пришлось не только учиться, но и работать. И лишь через два года, после того как его заметили скауты «Братьев Нури», Вебер смог уделять обучению всё свое время — он заключил контракт, обязавшись отслужить в частной армии братьев пять лет. На тот момент договор показался Феликсу приемлемым.
В общей сложности Вебер провел в Химмельсгартне восемь лет. Дважды уезжал — в армии братьев Нури было принято обкатывать новичков в боевых условиях, возвращался ожесточенным и продолжал обучение. Как именно его «обкатывали», не рассказывал, не хотел. Да и друзей, говоря откровенно, у мрачного вуленита не водилось.
Добившись титула бамбадира, Феликс покинул Химмельсгартн — так требовал контракт, — и долгих четыре года отрабатывал обучение в армии «Братьев Нури». Охранял торговые представительства и рудники на дальних планетах, сопровождал грузы и делал кое-что еще, о чем никому и никогда не рассказывал. Работал на совесть, потому что дал слово, однако продлевать контракт, несмотря на щедрое предложение, не стал. Ушел и забрал с собой четверых вуленитов, которым братья оплатили обучение только до уровня бамбини.
С тех пор Вебер числился вольным художником огнестрельного искусства и мечтал вернуться в Химмельсгартн, дабы попытаться стать бамбадао.
— Купите травы, добрый синьор.
— Не курю.
— Вы ведь вуленит, да? — парнишка прищурился на шляпу Вебера. — У меня есть замечательный порошок с вашей родины. Неужели вы не нюхаете?
— У меня насморк.
— А жигу жуете?
— Зубы берегу.
Назойливый парнишка начал раздражать. Феликса вообще раздражали произошедшие в Альбурге перемены. Раздражала бессильная полиция, раздражали борзеющие на глазах бандиты. Девки, бесстыдно предлагающие себя прямо на тротуарах — раньше они таились в переулках, орудующие среди бела дня грабители и толпы продающих наркоту подростков. Тихая и мирная Заграта катилась в тартарары, люди окунались в дерьмо, как в карнавал, и Феликс, который не раз и не два видел, чем заканчивается подобное «веселье», с трудом прятал раздражение под маской мрачного равнодушия.
— Пушка у вас хорошая, синьор вуленит. — Парнишка ткнул пальцем в «Трюкача», что ждал своего часа в поясной кобуре. — Продаете?
— Сдаю в аренду.
И без особой радости подумал, что ответил предельно честно.
— Хотите, сведу вас с нужными людьми, синьор вуленит? Меня зовут Белый Билли, и я всех здесь знаю.
— Значит, не всех, раз полез ко мне, — грубо оборвал мальчишку Вебер.
И вошел в главный зал «Радостной манявки», в пропахший бедовкой, пивом и блевотиной зал, ничем не отличающийся от десятков таких же, натыканных по всему Хуссу. Огляделся, привычно примечая наиболее опасных посетителей — компания менсалийцев азартно тискает податливых девочек, а несколько местных уголовников угрюмо звереют, готовясь к драке, — и прошел в дальний угол, где обосновался Форман.
— Все прошло нормально.
— Да.
Феликс опустился за столик и жестом показал дородной официантке, что заказывать ничего не будет. Та скорчила недовольную гримасу и отправилась к другим клиентам.
— Я не спросил, я отметил, — хмыкнул Форман. — Раз ты здесь и выглядишь не более мрачным, чем обычно, значит, все прошло хорошо.
— Клиент жив, утром улетел на Каату.
— Вот и славно. — Форман хлебнул пива. — Слышал, была перестрелка.
— Отработали гонорар, — коротко бросил Вебер. — Ничего особенного.
Как и любой вуленит, Феликс носил широкополую шляпу, тулью которой украшал кожаный ремешок с серебряными насечками. И, как и любой вуленит, Феликс сам решал, когда ее снимать. Обнажать голову в такой дыре, как «Радостная манявка», у него не было никакого желания, а потому лицо Вебера оставалось в тени, отчетливо был виден только длинный подбородок.
— Всегда завидовал твоей невозмутимости.
— Это врожденное.
Репутация у Формана, как и у любого другого криминального паука, была так себе. Человеком он считался подлым — Феликс не удивился бы, узнав, что банду Борова Суна на них натравил именно Форман, — однако другие в таком бизнесе не встречались. К тому же понятия «честь» и «честность» ушли на современной Заграте в такую глубокую тень, что казались Знаками Пустоты. Каждый сейчас думал только о себе.
— Ходят неясные слухи, что кто-то решил проверить на прочность королевское казначейство, — прозрачно намекнул Форман. — Ребятам не помешали бы опытные стрелки.
— Не слишком ли круто?
— Королевский поезд уже ограбили, почему бы не выпотрошить хранилище? — пожал плечами Форман. — Да и момент подходящий: Генрих увел в поход почти всю армию, а у полиции слишком много дел.
Полиция не справляется, потому что не знает, с чем справляться. Потому что вместо того, чтобы искать корень зла, пытается обрубать побеги.
— Ребятам нужно огневое прикрытие. — Форман вновь глотнул пива и закусил соленым орешком. — Обещают десять процентов.
— Будь у короля золото, он давно навел бы порядок, — хмуро ответил Вебер, наблюдая за тем, как к компании недовольных уголовников присоединяются еще несколько громил. Поддатые менсалийцы пока не понимали, что вокруг них сгущаются тучи. — А лезть в хранилище за бумажками глупо, их ценность падает с каждой минутой.
— Ты умный.
— И у меня есть принципы.
— Не грабить?
— Не наследить.
— Говорят, дело хорошо продумано.
— Не хочу портить репутацию из-за бесполезных ассигнаций.
— Да я и не настаиваю.
— Другая работа есть?
Пусть Форман и был подлым ублюдком, сейчас настало его время. Он опутал сетью осведомителей не только Альбург, но и весь север континента, проворачивал массу делишек и с каждого имел приличный процент. К Форману шли и темные личности, и честные богачи, от этих самых личностей спасающиеся, к Форману шли с проблемами любой сложности, среди которых порой попадались весьма неожиданные.
— Уберешь Большого Флима? — тихо спросил Форман.
Лишнее подтверждение тому, что Заграта катится в пропасть: уголовником такого уровня должны заниматься конкуренты или нетерпеливые наследники. В первом случае — громко, показательно, во втором — тихо, по-родственному. Теперь же судьбу Большого Флима решает обычный посредник, которому — при всем уважении к Форману — заниматься подобными делами не по чину. Сначала Вебер подумал, что его пытаются подставить, однако следующая фраза Формана подозрения рассеяла:
— Я веду дела со Слимом, а старик мешает. Нужны люди из другого мира: сделали дело — отвалили.
— Я пока не планировал покидать Заграту.
— Рано или поздно уберешься. — Глаза Формана похолодели. — Двести цехинов.
Вебер поморщился, взял из тарелки посредника несколько орешков, прожевал и поинтересовался:
— Что-нибудь еще?
— То есть отказываешься?
— Я обдумываю варианты, — пожал плечами Вебер. — К тому же твое предложение много времени не отнимет.
— Куй железо, пока горячо! — рассмеялся Форман. — Молодец, Феликс, уважаю.
И вновь стал серьезным:
— Слышал такую фамилию — Саммер?
— Королевский ювелир?
— Поставщик двора, — подтвердил Форман. — И самый известный ювелир Альбурга. Богатейший мужик.
— Почему он до сих пор здесь?
Большинство богатейших загратийских мужиков давно отправились на отдых в более спокойные миры.
— Потому что он поставщик двора, — объяснил Форман. — Саммер попал в дурацкое положение, ему следовало смыться еще месяц назад, но он не мог покинуть короля…
— Какая преданность, — скривился Феликс. Менсалийцы наконец сообразили, что местные уголовники обсуждают их достоинства, и ответили парой обидных высказываний.
— Король позволил Саммеру вложиться в изумрудные копи, так что преданность ювелира основана на прочном фундаменте. Саммер опасался, что, если проявит трусость, Генрих вышвырнет его из бизнеса, но теперь всё зашло слишком далеко.
Власть качается, банды разбойников стягиваются к Альбургу — куда уж дальше?
— Вчера я был у него дома — настоящая крепость, между прочим, — и Саммер намекнул, что готов плюнуть на расположение короля и сбежать. С семьей и багажом, который, как я понимаю, тяжел, как крест Праведника.
— Саммер готов плюнуть или уже плюнул? — уточнил Феликс.
— Готовится, — с усмешкой ответил Форман. — Он побежит только в том случае, если Генрих проиграет. Или же Альбург полыхнет.
— Жадный муль.
— Поразительно верное замечание! — весело прокомментировал посредник.
Это предложение понравилось Веберу гораздо больше предыдущего, однако вуленит понимал, что Форман мечтает добраться до багажа ювелира и путь к сферопорту будет непростым. Но в честь чего Форман сватает в охрану бамбальеро? Он что, сам себе враг?
— Саммер предлагает пятьсот цехинов, — продолжил посредник.
— А почему он не обратился к полицейским или военным? За пятьсот цехинов его на бронетяге до сферопорта довезут.
— Или до ближайшей канавы, — хмыкнул Форман. — Саммер понимает, что затянул с отъездом и верить теперь никому нельзя. Полицейские, военные — они тоже люди, им надо думать о себе.
— А ты, значит, образец добродетели?
— Мне Саммер тоже не доверяет, — не стал скрывать Форман. — А вот ты, Феликс, человек известный. Все знают, что ты держишь слово.
Вот всё и разъяснилось.
Кроме одного: для чего глупый ювелир обратился к Форману? Неужели нет у него скользких помощников, способных отыскать в Отлитом Хуссе пятерых приметных вуленитов? Наверняка есть. Или помощникам Саммер тоже не доверяет? Не доверяет, получается. Впрочем, правильно делает, сейчас на Заграте прошлые заслуги и оказанные благодеяния не в счет. Сейчас каждый за себя. И, поговорив с бамбальеро, помощник мог тут же отправиться к Форману — поведать о наклевывающемся дельце за долю малую.
В «Радостной манявке» наконец-то загрохотало. Менсалийцы метнули в недругов табуретку, те ответили бутылками, девки завизжали, полилась первая кровь. Все нормально, обычный вечер.
Вебер поправил шляпу и принял решение:
— Передай Саммеру так: если побежит сегодня ночью, мои услуги будут стоить пятьсот цехинов, а вот начиная с завтрашнего дня поездка до сферопорта обойдется ему в тысячу.

* * *

Арендованный Лилиан особняк принадлежал королевскому ювелиру Саммеру и располагался на тихой Парковой улице, неподалеку от собора Святого Альстера. Дом был построен в те давние времена, когда переселенцы только осваивались на Заграте, а потому делали упор на надежность и защищенность жилищ, а не на их красоту. В те давние времена, когда Заграшлосс еще был настоящим замком, а весь Альбург состоял из пяти кварталов.
Толстые стены двухэтажного особняка прорезали узкие окна, больше похожие на бойницы, а небольшой сад окружала высокая стена — несмотря на многочисленные перепланировки, здание упрямо сохраняло родовые черты укрепленного поста. Зато к внутреннему убранству особняка не смог бы придраться даже самый взыскательный адиген. Умный Саммер понимал, что сможет выгодно сдавать дом только в том случае, если его обстановка заставит позабыть о неказистой внешности, а потому не поскупился. Древние стены покрывали панели из редких пород дерева, полы устилали дорогие хансейские ковры, изысканную мебель привезли из Кааты, а невероятной красоты хрустальные светильники — с Анданы. Внутри особняк казался фрагментом дворца, а потому недостатка в арендаторах у Саммера не было. Лилиан смогла здесь поселиться только потому, что напуганные загратийскими событиями жильцы съехали раньше срока.
Одной из немногих комнат, где строителям удалось избавиться от бойниц, расширив их до размеров нормальных окон, была главная гостиная второго этажа, из которой теперь открывался замечательный вид на Парковую улицу. Узенькую, мощенную булыжником, зато настоящую — альбургскую. Улицу, по которой когда-то ходил сам Альстер, первый король Заграты, ставший впоследствии святым ее покровителем. Тихая и спокойная, она тянулась до самого Шутливого парка. По утрам по ней пробегали молочники, за ними почтальоны, за ними — отправившиеся на рынок хозяйки и… и всё. Иногда проезжали коляски. Иногда спешили по своим делам случайные прохожие. Иногда проносилась стайка мальчишек.
Лилиан любила наблюдать за неспешной жизнью улицы. Если выпадала свободная минутка, девушка усаживалась в кресло с кружкой чая или кофе и, не отрываясь, смотрела в окно. В эти мгновения она представляла себя маленькой, все еще живущей в родительском доме, и ей казалось, что в комнату вот-вот войдет отец. В эти мгновения Лилиан была совершенно беззащитна, но только потому, что оставалась наедине с собой. А она сама была единственным в Герметиконе человеком, которому Лилиан безоговорочно доверяла.
Она сама и… может быть, еще…
С улицы Каменщиков свернула коляска, медленно подъехала и остановилась у ворот. Возница заученно слез с козел и снял кепку. Его лошадка, похоже, тоже прониклась важностью момента и встала «смирно».
Помпилио.
Лилиан улыбнулась.
Верный Валентин помог хозяину выбраться из коляски, снял с его плеча пылинку и подал роскошный букет ало-фиолетовых лилий. Лилии для Лилиан. Салонные красавчики томно заметили бы, что это пошло, однако Помпилио всегда плевал на стилистические выверты. Он называл Лилиан загратийским цветком и всегда привозил ей самые лучшие и самые редкие лилии сорта «Мецца» — крупные, бархатистые, остро пахнущие.
«Интересно, где он их раздобыл?»
Валентин подошел к калитке и постучал в молоток — даже это действие Помпилио поручил слуге, оставшись ждать результата за его спиной. Возница продолжал мять кепку, застывшая лошадь по-уставному таращилась вдаль. Лилиан улыбнулась — настоящий адиген, — и отправилась встречать гостя.

С тех пор как были открыты Вечные Дыры, люди разучились жить в одном мире. Технические достижения и публичные события, научные открытия и даже войны — всё подвергалось сравнению с происходящим на другом конце Вселенной. А как там у них? Неужели лучше? Или все-таки они от нас отстают? Отстают? Замечательно! В следующий раз постараемся удивить их еще больше!
И постепенно, так уж сложилось, в каждом мире появилось нечто свое, особенное, отличающее его от остальных. Где лучшие заводы? На Галане. Где самые надежные банки? На Верзи. Где лучшие карнавалы? Конечно же, на Андане!
Все обитатели Герметикона знали, что только в Ожерелье, в старых мирах, где правили чистокровные, ведущие свои родословные чуть ли не от Добрых Праведников, адигены, умели устраивать настоящие карнавалы. И все обитатели Герметикона мечтали на них попасть. Однако котировались празднества не одинаково. Галану игнорировали, поскольку адигенов на ней не осталось, а бароны понятия не имели об утонченности, предпочитая заменять пышность вопиющей купеческой роскошью. Заносчивые лингийцы не вызывали особенной симпатии, поскольку по-настоящему дружелюбно они относились лишь к гостям из Союза, считая остальных глухими провинциалами. Верзийцы числились слишком серьезными, тинигерийцы не отличались оригинальностью, частенько использовали в своих праздниках чужие и уже устаревшие идеи, а каатианцы традиционно экономили на веселье. Зато праздники Анданы славились на весь Герметикон.
Три года назад Лилиан оказалась на первом в своей жизни карнавале и сразу — на Празднике Всех Даров, на знаменитой неделе потрясающих развлечений, в которые с головой погружалась столица Анданы. Юная Лилиан не стала королевой: когда на праздник съезжаются несколько тысяч красавиц, выбрать из них лучшую непросто, и никто этим не занимался, однако девушка произвела впечатление. Лилиан заметили, и отец — тогда он еще был жив — раздувался от гордости. Его постоянно окружали опытные свахи, предлагали партии, но… но не головокружительные, а просто хорошие, вполне подходящие для скромной, не очень родовитой девушки из скромного, не очень богатого мира. Впрочем, тогда Лилиан не забивала себе голову подобной ерундой. Ей казалось, что мир у ее ног и она способна получить всё, что захочет. А захотела она лысого, кажущегося толстым лингийца — умного, дерзкого на язык и превосходного танцора. Мессера Помпилио из рода Кахлес захотела юная Лилиан. Холостяка, на которого заглядывались все незамужние девицы — породниться с Кахлесами означало обеспечить будущее не только себе, но и всему роду.
На том празднике Помпилио ни на секунду не оставался один, его постоянно окружали красивейшие адигены, или свахи, или тетушки, жаждущие выгодно пристроить племянниц, или молодые дворяне, жаждущие подружиться с представителем древнего рода и представить его своим сестрам. Другими словами, лысая голова Помпилио шла кругом, но Лилиан захотела. И лингиец, как ни странно, обратил на юную провинциалку внимание.

— У тебя новое хобби — открывать двери?
Он задал вопрос, лишь оказавшись в доме. Увидев девушку у калитки, удивления не выказал, с достоинством поздоровался, так, словно адигены всегда исполняли обязанности слуг, и прошел внутрь. И уж тем более не проявил эмоций Валентин, на чьем непроницаемом лице не дрогнул ни один мускул. Однако Лилиан знала, что слуга потрясен столь вопиющим нарушением этикета. Что же касается Помпилио…
— Посуду мыть не пробовала?
— Сегодня я отпустила слуг.
— Даже горничную?
— Никогда не забуду, как ты пытался соблазнить одну из них.
— Гм… а разве это считается?
— Ты невыносим.
— Спасибо.
Дурманящий аромат огромных лилий быстро окутал каминный зал. Лилиан поставила букет в заранее приготовленную вазу и улыбнулась:
— Как всегда, мои любимые.
— Ты любишь розы. — Помпилио обнаружил поднос с вином и бокалами и занялся бутылкой.
— За обедом мы выяснили, что ты всё помнишь.
— Да… Но я люблю дарить тебе лилии. Это твои цветы.
— Это мое имя, — уточнила девушка.
— Это твои цветы, — твердо повторил Помпилио. — Красивые и гордые.
— У розы есть шипы.
— Оружие выставляют напоказ от неуверенности.
Лилиан улыбнулась и приняла бокал с вином.
— Твое здоровье, Помпилио.
— Твое здоровье, Лилиан.
— Снова за встречу?
— С удовольствием.
Тихий перезвон стекла, маленькие глотки вина, и вот они уже в креслах напротив друг друга. Очень по-светски, почти официально.
— Я привез письмо от Фредерика дер Саандера, — сообщил Помпилио, внимательно глядя на девушку.
— Оно у тебя с собой?
— Забыл у Теодора.
— Ты можешь без него обходиться?
— Без письма?
— Без Теодора.
— А зачем?
— А вот я теперь многое делаю сама.
— Я заметил.
— Быть одной оказалось не так уж и весело.
Лилиан произнесла фразу мягко, однако Помпилио вздрогнул, словно от удара. Но взгляд не отвел. Помолчал, после чего тихо произнес:
— Мне жаль, что я пропустил похороны твоего отца. Слишком поздно узнал о его смерти.
— Теперь неважно.
— Почему?
— Я собираюсь замуж, — ровно сообщила девушка.
— Фредерик упоминал, — спокойно кивнул Помпилио. И сделал глоток вина. — Хорошая партия.
Для скромной, не самой родовитой девушки из не самого богатого мира. К тому же — сироты. К тому же ей двадцать один, по меркам адигенов — старая дева. Помпилио использовал неправильный эпитет: породниться с дер Саандерами было для Лилиан не просто хорошей, а идеальной партией. Очень продуманный, прагматичный выбор.
— Фредерик меня любит.
— Он говорит только о тебе. Я даже заскучал.
— Тебе неприятно говорить обо мне? — прохладно поинтересовалась девушка.
— Неприятно, когда о тебе говорит он.
— Мы с Фредериком познакомились год назад на Верзи.
— И с тех пор ты водила его за нос?
— Тебе действительно интересно?
— Я пытлив, как амуш. Ты ведь знаешь.
— И поэтому мечешься по всему Герметикону.
— Я…
— Я не водила Фредерика за нос, — светски продолжила девушка. — Я пыталась проломить сопротивление его семьи. Родственники были настроены против нашего союза.
— Им не нравилось твое происхождение?
— Мое состояние, — жестко усмехнулась Лилиан. — Ты ведь знаешь каатианцев, они прагматичны.
— Раньше ты говорила — скупы.
— Раньше у меня не было планов насчет этого мира, — отбила атаку девушка. — Отец Фредерика мечтал породниться с соседями и взять в качестве приданого большие угодья. Однако два миллиона цехинов заставили его повнимательнее присмотреться к моим достоинствам. Теперь он не сомневается в выборе Фредерика.
— Ты всегда была умницей.
Лилиан помолчала. Пора было переходить к накрытому в столовой ужину, однако есть не хотелось. Не хотелось чинно усаживаться на стул, класть на колени салфетку и продолжать делать вид, что они с Помпилио всего лишь друзья. Девушка повертела в руке бокал.
— Почему Фредерик не приехал на Заграту?
— Последние новости звучали обнадеживающе, все на Каате уверены, что Генрих справится с мятежом. Возможно, узнав о том, что здесь на самом деле творится, Фредерик бросит все и примчится.
— Будет забавно, если он постучит в дверь сейчас, — сказала девушка, не глядя на сидящего напротив мужчину.
— Согласен.
Лилиан медленно поднялась. Помпилио тоже. Замер в шаге, не сводя с нее глаз.
— Если мы пойдем налево, то окажемся в столовой, — едва слышно произнесла девушка. — Если направо, то… в этом доме есть огромная ванна.
Помпилио сделал шаг и нежно взял Лилиан за руку. Она почувствовала тепло его пальцев, тепло его дыхания. И вновь, как когда-то, услышала стук его сердца.
— Я не хочу есть, — прошептал Помпилио.
— Я тоже.
Лилии, это все лилии, их дурман.
Лилиан запрокинула голову, и Помпилио припал к ее губам.

Между обитаемыми мирами лежат миллиарды, триллионы лиг Пустоты. Их разделяют немыслимые расстояния, которые с трудом осознают даже астрологи Герметикона. Их разделяет бесконечность… которую можно преодолеть за несколько минут.
Люди соединяют разделенные немыслимыми расстояниями планеты, но часто неспособны преодолеть крошечный отрезок между сердцами. Между душами. Между двумя огоньками, что тянутся друг к другу, но почему-то не сливаются в общий костер.
И нельзя сказать однозначно, почему так происходит, нельзя создать единое правило, потому что в каждом случае огонькам мешает что-то свое.

— Ты все тот же, прежний Помпилио — герой из сказки. — Лилиан сдула пену с плеча и вновь откинулась назад, вернув голову на грудь мужчины. — Ты даже не представляешь, насколько это замечательно.
Он представлял. Он очень хорошо представлял, потому что сейчас, лежа в теплой ванне и обнимая любимую женщину, чувствовал себя счастливым. Полностью, без всяких скидок, позабывшим обо всем на свете, счастливым человеком. Сейчас ему было достаточно того, что Лилиан рядом, что они вместе. Что он может в любой момент поцеловать ее волосы или провести рукой по хрупкому плечу…
Помпилио поцеловал светлые волосы девушки и нежно провел рукой по ее хрупкому плечу. Лилиан довольно потянулась.
— Если я — герой, то ты — принцесса из сказки. Восхитительно прекрасный цветок, который…
Он сбился.
— Не начинай, — попросила девушка. — Нам очень хорошо, так что не начинай. Не сейчас.
— И сейчас, и всегда, — упрямо произнес Помпилио. — Я хочу, чтобы нам было еще лучше.
— Лучше, чем сейчас, не будет.
— Почему?
— Потому что счастьем нужно наслаждаться, а не обсуждать его.
Она тоже счастлива. Не просто довольная, не просто насладившаяся — она счастлива. Потому что он рядом. Герой из сказки. Потому что их огоньки радостно вспыхивают, оказавшись друг подле друга. Потому что…
— Я проклинаю себя за то, что не был тогда достаточно настойчив, — прошептал Помпилио, крепко прижимая к себе девушку.
— Я приняла решение, твоя настойчивость ничего бы не изменила.
— И всё равно я хотел бы повернуть время вспять.
— Ни за что.

День Всех Даров заканчивался. Точнее, подходила к концу карнавальная неделя, наполненная весельем, развлечениями и грехами. Лилиан, несмотря на приставленных отцом матрон, ухитрялась видеться с Помпилио едва ли не ежедневно. Не на людях, разумеется — танцев и забав ей хватало, а наедине. Поцелуи в обвитых плющом беседках и под мостами, в укромных уголках и… Помпилио трижды ухитрялся пробираться в ее комнату. Трижды они становились обладателями упоительно огромного количества времени: с полуночи до рассвета. Времени, которое принадлежало только им.
Догадывался ли кто-нибудь об их связи? Матроны были обмануты, а остальные особенно не приглядывались, поскольку в карнавальную неделю все занимались тем же самым.
Но День Всех Даров заканчивался, сводящая с ума сказка подходила к концу, и для некоторых любовников настало время серьезного разговора. Или друг с другом, или с родителями, или со свахами.
Их с Помпилио разговор состоялся в одной из беседок знаменитого Сада цветов, в окружении тысяч белых роз, чей распутный запах туманил голову почище лилий. Они были одни, и Лилиан услышала слова, о которых мечтает любая девушка: «Я тебя люблю».
И даже чуть больше:
— Я прошу твоей руки, Лилиан. — Помпилио пришел на встречу неожиданно серьезным и собранным. Даже слишком серьезным и слишком собранным. Он нервничал. Не сомневался в ответе, но все равно нервничал. — Если скажешь «да», я сегодня же пойду к твоему отцу.
Который будет счастлив заполучить в родственники адигена из рода Кахлес. Родного брата лингийского дара, человека, входящего в элиту элиты. Отец мог быть счастлив, но он так и не узнал о состоявшемся в Саду цветов разговоре.
— Нет, — тихо ответила Лилиан.
Может, именно поэтому Помпилио ненавидит розы?

— Почему? — Вопрос прозвучало очень горько. Прошло три года, но рана не зажила. — Почему?
— Потому что я уже тогда была умницей.
— Умница вцепилась бы в меня мертвой хваткой. Собственно, они и пытались. — Помпилио обвил руками девушку и прижался щекой к ее щеке. — А тебе был нужен я. Не брат лингийского дара, не Кахлес, а я. Я видел, Лилиан, я чувствовал. И поэтому сделал тебе предложение.
— Ты — мой герой, Помпилио, — тихо ответила девушка. — Мой рыцарь, мой идеал, а выходить замуж за героев глупо. Мы зажили бы в замке Даген Тур, у нас появились бы дети, а ты наверняка сделал бы блестящую карьеру в Лингийском союзе. Но это был бы не ты.
— Не герой? — хрипло спросил Помпилио.
— Герой, но другой, — спокойно ответила Лилиан. Она уже справилась с волнением, ее голос стал громче, увереннее. — Ты знаешь, что еще не обрел себя. Ты смог бы стать хорошим мужем и хорошим отцом, заставил бы себя стать, потому что сильный. Но это был бы не ты. Мы оба это знаем. И еще мы знаем, что ты мечешься по Герметикону не потому, что услышал от меня «нет». Все началось гораздо раньше, и пока не закончится, ты не остановишься. Ты хочешь быть счастливым, Помпилио, но начинать нужно с себя. Сначала разберись с собой.
— Я хочу быть с тобой.
— Я знаю.
— Я не лгу.
— Мне — нет. Ты лжешь себе. — Лилиан выскользнула из объятий, повернулась и теперь смотрела мужчине в глаза. — Я хочу тебя настоящего, Помпилио, а не тебя, пытающегося быть счастливым. Я хочу так, потому что люблю тебя. Но ты до сих пор не смог совладать с собой, а я не могу больше ждать.
— Стань моей женой, Лилиан.
Он не знал, что сказать еще.
— Только на эту ночь, Помпилио, — прошептала девушка, прижимаясь к нему всем телом. — Только на эту ночь…

* * *

Самым роскошным и дорогим кварталом Зюйдбурга по праву считалась «Золотая горка» — цепочка белоснежных адигенских вилл, стоящих на высоком, почти отвесном берегу Мериссы, с которого открывался потрясающей красоты вид на нижний город и уходящую на север равнину. Утопающие в зелени дома принадлежали адигенам и только адигенам, это были родовые усадьбы крупнейших землевладельцев загратийского юга, и попасть в их компанию можно было только одним способом — быть адигеном. Несколько раз купцы и промышленники приценивались к виллам, предлагали умопомрачительные суммы — до полумиллиона цехинов, но неизменно получали отказ. Если адигены и продавали дома на «Золотой горке», то исключительно своим, пусть даже и за меньшие деньги — таковы были правила игры.
И еще одним правилом, на этот раз архитектурным, была привычка строить дома как можно ближе к обрывистому берегу и обязательно устраивать открытую террасу, нависающую над текущей далеко внизу Мериссой. Террасы были столь же обязательным элементом домов «Золотой горки», как титул хозяина. На них устраивали шумные приемы и танцы, объяснялись в любви, назначали дуэли или же просто сидели, наслаждаясь видом на равнину или переполненное звездами небо.
Террасы над обрывом стали одним из символов зюйдбургских адигенов. Шутили, что на них они проводили больше времени, чем в постелях.
Однако сегодня ночь выдалась темная, пришедшие с Инкийских гор тучи обещали сильную грозу, звезды скрылись, а потому наслаждающийся прохладой Нестор смотрел не вверх, а вниз, но не на город, а на палаточный лагерь, что вырос у восточной его окраины. На спящую свою армию.
В начале мятежа ее основу составляли четыре полка наемников, четыре тысячи отчаянных ветеранов, которые воевали под руководством Нестора на Кумре и в Бирадии. Их тайно перебросили в Зюйдбург в транспортных цеппелях Компании, несколько дней прятали на дальних фермах, а потом… Потом они почти без стрельбы, благодаря лишь опыту и выучке, добыли для Нестора южную Заграту. С тех пор армия выросла втрое, пополнилась ополченцами и перешедшими на сторону мятежника королевскими солдатами, которые целыми днями готовились к обороне Зюйдбурга, а сейчас жгли костры в палаточном лагере. Именно они, ополченцы и солдаты, стали лицом мятежа, а наемники… Наемники, как считалось, сидели в гарнизонах, обеспечивая Нестору контроль над провинциями. Да и точного их количества никто не знал, поскольку дер Фунье еще ни разу не собирал своих ветеранов в единый кулак. Потому что дер Фунье всегда показывал только то, что хотел показать. Не более.
Нестор сделал глоток вина, подумал и стал набивать трубку ароматным загратийским табаком. И улыбнулся, услышав неуверенное:
— Можно составить вам компанию?
Выдержал паузу, словно размышляя над вопросом, после чего позволил:
— Составьте, барон, отчего нет?
И принялся раскуривать трубку.
Состоявшийся недавно разговор избавил Нучика от изрядной доли наглой самоуверенности, которую барон привык демонстрировать. Пропустив тяжелый удар, Нучик мгновенно поменял манеру поведения, старательно изображая… Нет — не друга, но верного помощника. Нестор, в свою очередь, не питал насчет барона никаких иллюзий, он прекрасно понимал, что Нучик с удовольствием ударит его в спину. Если у него появится такая возможность, разумеется.
— Полагаю, будет гроза, — с наигранным дружелюбием произнес галанит, устраиваясь в соседнем кресле.
— И сильная, — подтвердил дер Фунье. — В это время года на юге часто идут дожди, смачивают землю перед следующим севом.
— Все продумано, да?
— Иногда мне кажется, что Заграту создали по заказу фермеров, — тепло улыбнулся Нестор. — Плодородная земля, идеальный климат — все условия для тихой, размеренной жизни.
— Будем надеяться, что она такой останется, — мягко произнес Нучик.
— Будем, — согласился дер Фунье. Попыхтел трубкой и поинтересовался: — Так о чем вы на самом деле хотели поговорить, барон?
— Мне было интересно, что вы тут делаете, — не стал скрывать галанит. — Моя догадка подтвердилась — вы ждете.
— Я просто курю.
— Вы ждете, — с удовольствием повторил Нучик. — Вышли на террасу, надеясь увидеть «Длань справедливости», хотя понимаете, что она может оказаться в любой точке Заграты. Когда переход наводят не на Сферу Шкуровича, цеппель может выбросить куда угодно.
— Собираетесь прочесть мне лекцию?
— В этом есть необходимость?
— Ни малейшей.
— В таком случае воздержусь.
— Что возвращает нас к вопросу: о чем вы действительно хотели поговорить, барон?
— Хотел вас поддержать…
Нестор пыхнул трубкой, обдав галанита облаком ароматного дыма.
— Выпьете?
— Вино?
— Да.
— Выпью.
— Можете налить.
На первый взгляд фраза прозвучала унизительно, однако в действительности это было наивысшим проявлением адигенского радушия по отношению к простолюдину. Нестор поделился с гостем вином, но ухаживать за ним он не станет. Потому что адиген. И плевать ему на то, что Нучик барон — адигены не признавали галанитских титулов. Одной-единственной фразой дер Фунье в очередной раз обозначил разделяющее их расстояние.
«Адигенское отродье!»
Барон налил себе вина.
— Прошлогодний урожай?
— На тот случай, если вы вдруг решите продолжить попытки вернуть мне душевное равновесие, скажу: «Длань справедливости» не является ключевым фактором победы, которую я собираюсь одержать над Генрихом, — произнес Нестор, рассеянно разглядывая лагерные костры.
— Что? — Нучик поперхнулся вином. — Но для чего же мы…
Для чего рискуем? Почему отправляем дорогущий цеппель в обход Сферы Шкуровича, в обход сияющего маяка, дающего переходу хоть какую-то гарантию надежности? Для чего нужно было шантажировать меня? Что вообще происходит?!
— Плох тот военачальник, который ставит всё на одну карту, — философски произнес дер Фунье, с наслаждением делая глоток вина.
— У короля колоссальное преимущество в военной технике, — напомнил галанит.
— Которое делает его самонадеянным.
— Вы хотели сказать: придает уверенности?
— Но не ума, — улыбнулся Нестор. — При всех своих несомненных достоинствах, мой кузен совершенно не военачальник. И среди его подданных нет военачальников, поскольку им попросту неоткуда взяться. Самые опасные наши враги — офицеры броневой бригады, однако придворные тупицы не позволят Генриху с ними советоваться. И тем кузен себя погубит.
— Не позволят? — переспросил Нучик.
— Уже не позволили, — уточнил Нестор. — В противном случае продвижение Генриха на юг осуществлялось бы совсем иначе.
— То есть вы убеждены в победе?
— Абсолютно. Без «Длани справедливости» война затянулась бы, однако финал был ясен с самого начала. С того самого момента, как я решил заняться загратийской политикой. — Нестор резко повернулся, устремил на галанита жесткий взгляд черных глаз и закончил: — Потому что я знаю, как нужно.
— Но почему вы рискуете кораблем? — повторил Нучик.
— Потому что это мой корабль, барон, и он должен быть здесь. Я не хочу затягивать войну.

— Точка перехода достигнута!
— Двигатели — малый ход!
— Есть двигатели малый ход!
— Встречный ветер компенсирован! Горизонтальная скорость — одна лига в час!
Неподвижность — как раз то, что нужно для создания «окна». Капитан цеппеля берется за переговорную трубу:
— Астролог!
Глаза бортового астролога защищают гоглы с толстыми синими стеклами — только через них можно смотреть в Пустоту. Его пальцы слегка подрагивают, потому что лежат на рукоятях астринга, и им передается дрожь начинающей работу машины. Он сидит в массивном кресле, кожаные подушки которого послушно приняли форму его тела, потому что астрологу должно быть удобно, он не должен думать ни о чем, кроме работы. И уж тем более он не должен думать о том, что шикарное кресло сделано из астрелия, на его широких подлокотниках стоят управляющие рукояти, и человек сидит в самом чреве опасной машины. Сейчас астролог не должен об этом думать, потому что сейчас он работает, и он работает: не отрываясь, смотрит на полуметровое кольцо из астрелия — «дальний глаз». Внутри кольца пусто, пока пусто, но он знает, что скоро все изменится, и шепчет…
— Начинаю…
И плавно давит ногой на левую педаль, запуская первый контур астринга. Гудение слышно во всех уголках цеппеля, и команда понимает: «Началось».
Астринг невелик, но сделан из астрелия, а потому весит почти столько же, сколько паротурбинный кузель. Разгоняет астринг — так же, как и кузель, кстати, — Философский Кристалл, но на этом сходство заканчивается, потому что в машине перехода Кристалл не воду греет, а сам астрелий, заставляя уникальный металл проявлять уникальные свойства.
— Здравствуй, Пустота, — шепчет астролог и облизывает тонкие губы. — Мы снова встретились…
Первый контур — это спираль, что установлена над машиной, образуя некое подобие крыши, и держится на четырех тонких столбиках. На полу же устроена настоящая паутина из астрелия, которая связывает машину в единое целое. Когда первый контур начинает работать, спираль, столбики и те линии паутины, что тянутся от столбиков к полуметровому ободу «дальнего глаза», приобретают характерный блеск. Очень опасный блеск. Разогнанный астрелий не только рвет Пустоту — он излучает потоки энергии. Они закольцованы в астринге и способны убить, а потому опытные астрологи с переходом не затягивают. Запускают первый контур и… Несколько секунд ничего не происходит, а потом «дальний глаз» распахивается, и внутри обода появляется изображение звездного неба.
Астролог торопливо крутит ручки, наводя «дальний глаз» на цель. Сначала приближает звезду, затем — планету. Если время перехода выбрано точно по астрологическому атласу, планета сияет ярче звезды — сияет ослепительной Сферой Шкуровича. Тем временем в нижней части экрана появляется тонкий серый «хвостик» — протянутый через Пустоту швартовочный канат. Астролог, управляя другими рукоятями, набрасывает «хвостик» на пылающую Сферу, убеждается, что не промахнулся, и плавно давит на правую педаль, запуская основной контур.
С этого момента блестит уже весь астринг. Спираль, паутина, а главное — три больших кольца, установленных в самом центре машины, на пьедестале, внутри которого спрятан Философский Кристалл. Но кольца не только блестят. Закрепленные одно внутри другого, они бешено вращаются до тех пор, пока не замрут, образовав единую плоскость, из центра которой и вылетит невидимый луч, распахивающий «окно» перехода.
Пустота втягивает цеппель, команда наслаждается Знаками, а вот астрологу, которому и так положена двойная порция ужасов, приходится следить за соединением, не позволяя кораблю заблудиться в Пустоте.
Так выглядит переход.
Но если бы наводить цеппель можно было только на Сферу Шкуровича, то люди не открыли бы ни одного нового мира.
Специальная техника работы с астрингом, которой обучали наиболее одаренных офицеров Астрологического флота, позволяла им видеть не только неугасимую Сферу, но и саму планету. Они могли заглянуть так глубоко, что становились видны не только очертания континентов, но даже горы, самые большие реки и крупные города. И они умели наводить цеппели на саму планету. Не набрасывать швартовочный «хвостик» на Сферу Шкуровича, образуя протянутое от звезды к звезде соединение, а держать его вручную, ведя корабль через Пустоту исключительным своим мастерством.

— Нет ничего красивее приходящего в мир цеппеля, барон, — мечтательно произнес Нестор. — Сфера Шкуровича блестит в разы ярче обычного. Воздух начинает дрожать, разгоняя в стороны облака, ветер образует воронку, которая постепенно превращается в наполненное Пустотой «окно». Самый потрясающий вид — когда «окно» открывается к поверхности, и кажется, что вместе с цеппелем из него выходят Знаки. Кажется, будто Пустота жаждет овладеть миром.
Дер Фунье попыхтел трубкой.
На языке у Нучика вертелось ироничное: «Да вы, оказывается, романтик!», однако галанит сумел сдержаться. Сообразил, что, если позволит себе шуточку, Нестор смешает его с грязью.
— Однако настоящие ценители ждут грозовых облаков, барон. Таких, знаете, густых и темных, делающих ночь абсолютно непроницаемой. Кажется, что во время грозы цеппель приходит незаметно, ведь с земли ничего не видно, но на самом деле это не так. Именно во время грозы получаются самые величественные приходы… Сегодня как раз гроза.
Барон поднял взгляд к небесам. Ни зги не видно, только мрак.
— Когда кончик наведенного астрологом перехода попадает в грозовое облако, оно отвечает недовольным бурлением. Переполненные водой и электричеством массы начинают яростно клубиться, пытаясь понять, как им реагировать на столь дерзкое вторжение, и обычной воронки не получается. Центр грозы смещается к «окну»…
В беспросветном небе стало улавливаться недовольное движение.
— Энергия «окна» многократно усиливает тучу, и она начинает извергать десятки молний. Вокруг «окна» образуется корона мощнейших разрядов, которая освещает небо на много лиг вокруг…
Завороженный Нучик не отрывал взгляд от облаков. От бурлящих грозовых туч, которые неожиданно стали видны с земли. От возникшего в небе огненного пятна, от полыхающих зарниц и рваных молний, одни из которых бежали к самому горизонту, а другие били в землю. В сухую землю, потому что дождь никак не мог собраться.
— И корабль вываливается в блеске молний. Его трясет и бросает из стороны в сторону. Некоторые приборы, возможно, перегорят. Некоторые цепари запаникуют, а если капитан окажется слабаком, то цеппель имеет все шансы рухнуть на землю. Но как же он красив и величественен в этот миг. Окруженный молниями и Пустотой. Пришедший гордо. Пришедший через огонь и через ничто, — закончил Нестор. По его губам скользнула улыбка: — Мой корабль пришел в грозу, барон, это хороший знак.
«Окно» открылось высоко, лигах в трех над поверхностью, цеппеля видно не было, однако ошеломленный Нучик понимал, что лгать ему дер Фунье не станет. А значит, над ничего не подозревающим Зюйдбургом действительно нависла грозная «Длань справедливости».
— Откуда вы знали? — хрипло спросил барон.
Нестор отложил потухшую трубку и вернулся к вину. Сделал маленький глоток, с легкой улыбкой глядя на продолжающее выстреливать молниями небо, и негромко произнес:
— Наибольшее недоумение вы, галаниты, вызываете у меня своим потребительским и, будем говорить откровенно, — хамским отношением к окружающему миру. Вы цените красоту только в том случае, если эту антикварную картину можно выгодно продать. Вы наслаждаетесь чарующими пейзажами только в том случае, если эта земля принадлежит вам. И никогда не забываете о ее стоимости. Вы любите женщин за состояние их отцов и считаете вкусным только то вино, которое дорого стоит… Скажите, барон, вы когда-нибудь радовались жизни просто так? Радовались тому, что живете? Самому этому факту?
— Вы… Вы зашли слишком далеко, Нестор! — яростно вскричал Нучик. — Я…
— Я показал вам потрясающую картину, барон, необыкновенное от первого и до последнего мгновения зрелище. Нормальный человек был бы потрясен. Талантливый человек сочинил бы оду. Вы же задали прагматичный вопрос. Такое ощущение, будто я разговаривал с гомолункусом. — Дер Фунье отставил бокал и поднялся на ноги. — С минуты на минуту начнется сильный дождь, барон, нужно пройти в дом.
— Откуда вы знали, что «Длань справедливости» придет сюда? — повторил вопрос Нучик.
— Цеппелем управлял мой капитан, а переходом — мой астролог, — высокомерно ответил Нестор, не глядя на галанита. — Я приказал им прийти сюда, и они пришли.

Глава 5,
в которой Мерса осваивается, Генрих II не слушает советов, Помпилио говорит то, что думает, а Нестор скрипит зубами 

«Подумать только: я переселяюсь на цеппель! Я стану личным алхимиком чокнутого адигена и отправлюсь в Пустоту.
Фатум! Истинный фатум, клянусь Гермесом!
Я мечтал о путешествиях? Да, я мечтал о путешествиях. Но разве о таких путешествиях я мечтал? А если даже и мечтал, чем они лучше тихой, размеренной жизни, которую я выстраивал на Заграте? И почему эта жизнь закончилась таким вот образом?
Я нашел уютный мир, я работал, я заслужил репутацию отличного профессионала… Я даже подумывал о женитьбе…
Фатум, фатум, фатум… Гермес, ты видишь? Это фатум!
Кто мог представить, что тихая Заграта превратится в бурлящий котел? Кто мог предугадать все это безумие? Убийства и грабежи? Насилие и полную беспомощность полиции? Кто? Неужели сам Гермес пожелал согнать меня с насиженного места, дабы воплотить в реальность те смелые мечты, коим предавался я на этих страницах?
Я отправляюсь на цеппель. Буду жить в малюсенькой комнатушке, имея право лишь на личную койку. Вокруг меня станут кишеть люди. Я буду сталкиваться с ними в коридоре, принимать с ними пищу, засыпать под их храп и… и исполнять прихоти капризного адигена.
Фатум, фатум, фатум…
Уж не сошел ли я с ума?»
Из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

— «Пытливый амуш» у пятнадцатой мачты, — хмуро сообщил офицер пограничной стражи, тщательно проверив документы Мерсы. — Вдоль забора, пока не увидите указатель. На поле не выезжать, понятно?
— Ага.
Во взгляде пограничника читалась неприязнь. Офицер устал смотреть на бегущих с Заграты людей, злился, что они бросают родной мир, и бесился при мысли, что не может последовать за ними, как требовала перепуганная жена. Офицер сдерживался, старался вести себя профессионально, но не улыбался уже целую неделю.
— Если понятно, тогда вперед.
Шлагбаум поднялся, пропуская нанятый Мерсой экипаж, а к пограничным воротам тут же подъехала следующая повозка. В Альбург пришел «Звездный тунец» — огромный, на шестьсот пассажиров, цеппель, — что вызвало в порту понятное оживление.
— Значит, уезжаете, — вздохнул старик, легонько шлепнув по крупу лошади вожжами.
Сидевший рядом Андреас удивленно посмотрел на возницу — тот впервые с начала поездки подал голос, — и уточнил:
— Я нанялся на цеппель.
Прозвучавшая фраза была очень похожа на попытку оправдаться. Прозвучала так, словно возница имел право укорять, а его, Мерсы, решение было постыдным. Странно прозвучала фраза. Наверное, потому, что Андреас не следил за тоном и произнес слова так, как их подумал. То есть попытавшись оправдаться. И перед возницей, и перед собой.
— Всё равно уезжаете, — пожал плечами старик. — Вы не обижайтесь, синьор, я не в укор… К тому же выговор у вас не местный, значит, всё правильно… Сейчас все уезжают.
У мачты «Звездного тунца» выстроилась очередь. Длинная серая очередь, в которой не было места улыбкам и веселым разговорам, что вьются обычно среди готовящихся к путешествию людей. Зато было много вещей и тревожных взглядов. И ощущение обреченности было, угнетающее чувство покорности судьбе.
«Фатум, фатум, фатум… Гермес, ты видишь?»
Повозка ехала мимо застывшей очереди медленно, настолько неспешно, что Мерса не выдержал и отвел взгляд.
— Я всё понимаю, на Заграте стало холодно. — Возница помолчал. — Сегодня ночью ограбили синьора Смита, он зерно оптом продавал. Самого убили и всю семью тоже… Холодно стало на Заграте, очень холодно. Не так, как раньше.
— Я знаю.
— Вы тоже всё бросили? — Старик покачал головой. — Оно и правильно, синьор, — жизнь дороже.
Андреас хотел сказать, что не успел до конца расплатиться за лабораторию, что скудный скарб, трясущийся на дне повозки, и есть все его вещи, что он ничего не бросил, но… Но промолчал. К чему старику знать, что баул с одеждой и две связки книг составляют всё его богатство? С чем приехал, с тем и уехал.
— Здесь, что ли?
— Да, здесь. — Чувствуя огромное облегчение от того, что разговор наконец закончился, Мерса резво спрыгнул на землю.
— Высоко. — Старик задрал голову и посмотрел на верхушку мачты, у которой важно покачивался цеппель. — Сколько сюда езжу, всякий раз удивляюсь: как же высоко. Кажется, что мачты выше башни святого Альстера.
— Почти такие же.
Андреас ответил вскользь, машинально. А потом вдруг подумал, что возница, возможно, никогда в жизни не покидал Заграту.
Год за годом он возил в сферопорт людей, сгружал их вещи, а потом задирал голову и смотрел на длинные мачты, на покачивающиеся сигары цеппелей, на торчащие из их боков моторные гондолы и похожие на плавники рули. На гигантов, которые, оказывается, «легче воздуха» и умеют прыгать от звезды к звезде, смотрел и… И, наверное, завидовал. И пассажирам, и цеппелям. Для них Заграта была всего лишь сферопортом, а для него — вечным причалом.
Наверное, возница утешал себя тем, что живет в тихом и уютном, спокойном и надежном мире и ему не нужно рисковать жизнью в кошмарной Пустоте. А еще, вероятно, когда-то у него была возможность уехать, наняться в армию или команду цеппеля — вербовщики ошивались во всех сферопортах, предлагая молодым парням попробовать себя в «большом Герметиконе», предлагая вырваться за пределы родного мира. Наверняка была такая возможность в жизни возницы, был шанс, но он им не воспользовался. Сказал себе, что живет в тихом и уютном, спокойном и надежном мире и ему незачем рисковать жизнью в кошмарной Пустоте.
Шанс уплыл, сгинул нырнувшим в ничто цеппелем, а в тихой Заграте стало холодно.
У Андреаса запершило в горле и линзы очков, кажется, слегка запотели.
— Сколько я вам должен?
— Как договаривались, синьор.
Да, договаривались и даже торговались, но алхимик совершенно не помнил, на какой сумме они сошлись.
— Мне кажется… — он кашлянул. — Мне кажется, этого будет достаточно.
И неловко протянул вознице один из полученных от Помпилио цехинов. Лучик утреннего солнца радостно сверкнул на золотой монете.
— Слишком много, — тихо произнес старик. — Мы договорились на две марки серебром.
— Неважно.
— Я достаточно зарабатываю, синьор, мне не нужна милостыня.
Именно в таких загратийцев влюбился когда-то Мерса, рядом с такими загратийцами он мечтал прожить всю жизнь, ради них выбрал своим причалом Альбург. Сколько же их осталось, таких вот загратийцев?
— Это подарок, — твердо произнес Андреас, глядя вознице в глаза. — Я уезжаю. Навсегда уезжаю, а на моей родине, на Бахоре, при расставании принято делать подарки. У меня нет друзей, нет родных, да и нечего мне отдавать, если честно — все мои вещи лежат в вашей повозке, и все они мне нужны. Я могу подарить только этот цехин. — Мерса жалко улыбнулся. — Пожалуйста, не обижайте меня.
И понял, что для него это действительно важно. Очень-очень важно.
Старик медленно протянул руку и взял золотой. Помолчал, глядя на алхимика, и произнес:
— Вы не должны стыдиться того, что уезжаете, добрый синьор. Вы поступаете правильно.
— Я чужак, но Заграта стала мне домом, — тихо ответил Мерса. — А я не смог для нее ничего сделать.
— Вы могли что-то сделать?
— Каждый из нас мог.
Старик улыбнулся:
— Вы хороший человек, синьор. И вы правильно делаете, что уезжаете.
Потом он выгрузил вещи, вернулся на козлы и поехал к воротам. Не оборачиваясь и больше не задирая голову. Ссутулившийся, грустный, полностью погруженный в себя и свои проблемы.
Андреас долго смотрел ему вслед, нервно теребя пальцами полы дорожного пиджака, вздохнул: «Фатум, фатум…», протер очки и вернулся к делам насущным.
Старый возница имел все основания для восхищения: металлические мачты взмывали вверх метров на семьдесят, не меньше, но для алхимика их высота имела исключительно прикладное значение. Она означала, что ему придется преодолеть несколько десятков лестничных пролетов, поскольку мачтовые лифты в небогатом порту Альбурга отсутствовали.
«А что делать с вещами? Тащить с собой?»
Однако расстроиться по-настоящему Андреас не успел — о нем позаботились. Минут через пять после отъезда возницы, когда Мерса уже прикидывал, как сподручнее тащить наверх багаж, с «Амуша» спустились три цепаря, сообщившие, что их отправили встречать «синьора нового алхимика». Сначала они не выказали особой радости, но увидев скудный багаж, заулыбались, похватали вещи и почти бегом рванули к цеппелю. Судя по всему, они ожидали худшего.
Первые несколько пролетов Мерса пытался держаться с цепарями на равных, но вскоре, к своему стыду, отстал, изрядно снизил скорость и стал отдыхать едва ли не на каждой площадке. А когда, потный и раскрасневшийся, он наконец-то поднялся на самый верх мачты, то увидел прислонившегося к парапету Валентина. Последнего, откровенно говоря, человека, с которым Андреас хотел бы в этот момент встретиться.
При появлении запыхавшегося алхимика Валентин демонстративно извлек из кармана жилета золотые часы, посмотрел на циферблат, хмыкнул, поправил перчатки и слегка поклонился:
— Рад приветствовать на борту «Амуша», синьор алхимик. Ваши вещи уже в каюте. — Многозначительная пауза. — Давно.
Развернулся и быстрым шагом пошел по проложенному через весь цеппель коридору.
«Он издевается?»
Мерса мечтал об отдыхе, однако гордость не позволила признаться в этом Валентину, и несчастный алхимик, отдуваясь и держась рукой за бок, поспешил следом.
— Вы будете жить на офицерской палубе, которая расположена уровнем ниже. — Теодор говорил, совершенно не заботясь, слышит ли его Мерса.
— То есть в гондоле?
— Да, в гондоле. — Валентин, казалось, был удивлен познаниями Андреаса в области цеппелестроения. — Во время походов из иллюминатора вашей каюты открывается превосходный вид на облака. Вам нравятся облака, синьор алхимик?
— Э-э…
— Многим сумасшедшим нравятся. Они готовы разглядывать их часами. Вот сюда, пожалуйста.
Они спустились по лестнице и оказались в довольно широком — метра два — коридоре, в который выходило не менее полутора десятков дверей.
После встречи с Помпилио Мерса ждал, что внутреннее убранство цеппеля или, по крайней мере, офицерской его палубы окажется роскошным, под стать чванливому представителю древнего адигенского рода. Воображение алхимика рисовало резные деревянные панели на стенах, дорогущие ковры, позолоченные светильники и картины известных художников. Почему-то обязательно — картины. Однако реальность оказалась куда более прозаической и прагматичной. Стены и пол были из легкого, но необычайно прочного ильского сплава, «металла цеппелей», а освещалось помещение привинченными к потолку плафонами. Никаких излишеств.
— Это внутренний коридор офицерской палубы, — сообщил Валентин. — На носу он упирается в капитанский мостик, на корме — в кают-компанию, из нее есть выход на открытый мостик, по которому приятно прогуляться в безветренную погоду. Вы любите прогуливаться на свежем воздухе, синьор алхимик?
— Я не сумасшедший.
Андреас, не забывший высказывание Теодора насчет облаков и умалишенных, решил расставить точки над i. Однако тягаться с Валентином Мерсе было рановато.
— Склонность к прогулкам наблюдается у людей с разными заболеваниями, синьор алхимик, а в случаях ожирения их вообще прописывают.
— Э-э… склонности?
— Прогулки.
— Вы еще и медикус?
— Корабельного медикуса зовут Альваро Хасина, его каюта расположена напротив кабинета мессера, а медицинский кабинет — напротив арсенала. Очень легко запомнить.
Все выходящие в коридор двери были абсолютно одинаковыми. Никаких табличек или указателей! Мессер, судя по всему, их не любил.
— В кают-компании есть рояль, облегченный, разумеется, не концертный. Кроме того, на борту есть гитара и саксофон. — Теодор окинул Андреаса высокомерным взглядом. — На каком музыкальном инструменте вы играете?
— Я… э-э… не играю.
— Почему?
— Потому что… э-э… посвятил всего себя науке.
— Любопытный случай самоотречения, — прокомментировал Валентин. — Но мессер считает, что человек должен быть развит гармонично, и я с ним полностью согласен.
«Еще бы ты не был согласен с хозяином!»
— Вы рисуете? Лепите? Вырезаете по дереву или, может, бегаете наперегонки?
— Я… э-э… веду дневник, — признался Андреас.
«Зачем я сказал? Это мое личное дело!»
— Хоть что-то, — в голосе Валентина появились благосклонные нотки. — Ведение дневника является своего рода гимнастикой для незрелого ума. Обдумывание случившегося позволяет осознать допущенные ошибки и впредь избегать их.
— Послушайте, Теодор…
Мерса едва набрался храбрости перебить высокомерного слугу, но и тут не преуспел.
— Ваша каюта, синьор алхимик.
Валентин распахнул дверь и пропустил Андреаса вперед.
— Клянусь Гермесом, это… — Ошарашенный Мерса никак не мог подобрать нужные слова. — Это…
Он хорошо помнил свои путешествия на пассажирских цеппелях: их узкие коридоры и огромные помещения для несметного количества людей. Духота, смрад и люди, люди, люди… Мерса понимал, что офицерам положены поблажки, ожидал, что будет делить комнату с тремя, ну, минимум, с двумя соседями, и был потрясен увиденным.
— Моя каюта? — глупо переспросил Андреас.
Приличных размеров комната с большим иллюминатором. Кровать, тумбочка, два кресла, маленький столик, шкаф и полки для книг. Справа от двери вешалка и тумбочка для обуви. Пол устлан циновками, над кроватью и над столиком укреплены бра. За шкафом — дверь.
— Там туалет, — объяснил Валентин, перехватив вопросительный взгляд Мерсы.
— Туалет?! — не сдержался Андреас.
«Собственный туалет, а еще, возможно, и душ? Жить среди людей, но без соседей! Я сплю? Или меня усыновила добрая фея?»
— Отныне вы офицер, синьор алхимик, а на «Амуше» офицеры приводят себя в порядок в своих туалетных комнатах. — Валентин скептически оглядел Мерсу, задержавшись взглядом на маленьком порезе на шее — Андреас торопился с бритьем, — и закончил: — Мессер считает, что офицер обязан выглядеть опрятно. Я с ним согласен.
— Понимаете, бритва…
— Первая дверь направо ведет в алхимическую лабораторию. — Теодор вновь пригласил Мерсу в коридор. — Она оборудована прекрасной системой вентиляции, так что вы при всем желании не доставите никому неудобств.
— Можно посмотреть?
— Успеете. Лаборатория находится в вашем полном распоряжении, из нее ведет дверь в арсенал, входить в который вы можете только с разрешения мессера. Это понятно?
— Э-э… да.
Однако Валентин не услышал в голосе алхимика должной уверенности, а потому остановился, поправил пенсне и очень веско произнес:
— Бамбады мессера Помпилио изготовлены лучшими мастерами Герметикона, изготовлены специально для него. Полагаю, мессер позволит вам входить в арсенал, чтобы брать и класть на место патронташи, но вы не имеете права без разрешения прикасаться к бамбадам. Это понятно?
— Абсолютно.
На этот раз Андреас собрался с силами и ответил со всей доступной ему твердостью.
— Хорошо. — Валентин вернулся к экскурсии: — Следующая дверь — кабинет мессера, за ней следует каюта мессера, гардеробная, а за ней — моя каюта. Напротив кабинета — каюта суперкарго. Мессер выдал вам деньги в первый и последний раз, в дальнейшем вы будете получать жалованье у суперкарго Бабарского, он отвечает за судовую кассу. Я уже проинформировал ИХ о размере вашего жалованья.
— Кого их?
— Узнаете позже. — Валентин вновь извлек из кармана часы. — Наша встреча окончена, синьор алхимик, мне необходимо отправиться в Альбург. Рассказ об «Амуше» закончит кто-нибудь из офицеров, но прежде — пройдите, пожалуйста, на мостик, вас хочет видеть капитан Дорофеев. — Теодор убрал часы и невозмутимо поправил Мерсе завернувшийся лацкан пиджака. — Постарайтесь произвести на него хорошее впечатление.
«Опять?!»

«Как это частенько бывает, хорошее и плохое в нашей жизни идут рука об руку. Нескончаемый подъем на швартовочную мачту изрядно меня утомил, зато каюта оказалась неслыханно роскошной. Разговор с Валентином не задался, он буквально топит меня в своем высокомерии, а вот с Баззой Дорофеевым, кажется, удалось найти общий язык. Но прежде я своими глазами увидел главный мостик „Амуша“, рабочее место капитана и центр управления цеппелем. Увидел и влюбился.
Представь себе обширную комнату, передняя, полукруглая стена которой остеклена едва ли не снизу доверху. Уверен, что во время похода облака буквально стелются у ног капитана, и это… это… это потрясающе! Впрочем, когда я оказался на мостике, из лобового окна открывался вид на стальную мачту и повседневную жизнь сферопорта. Но убегающие под ноги облака не исчезли из моего воображения, и я понял, что обязательно зайду на мостик во время похода. Пусть даже визит закончится дисциплинарным взысканием.
Как я узнал впоследствии, „Амуш“ — довольно новый цеппель, он был построен меньше десяти лет назад. Оснастка у него самая современная, причем Помпилио не скупится и постоянно обновляет оборудование. Однако первое, на что я обратил внимание, оторвав взгляд от лобового окна, был стоящий в центре мостика древний штурвал — с его помощью управляют рулями поворота. А вот все остальные приборы располагаются на панели, высотой в половину человеческого роста, и до каждого из них рулевой может без труда дотянуться левой или правой рукой. Тут же находятся переговорные трубы, с помощью которых капитан может связаться с любым отделением „Амуша“.
Именно здесь, на мостике, я впервые увидел давно ожидаемые признаки адигенской роскоши. Штурвал оказался выточенным из красного дерева. Золотой хронометр был настолько красив, что казался произведением искусства. А чуть позади штурвала были установлены два потрясающих, очень удобных на вид кресла: высокие спинки, резные подлокотники, кожаные подушки. В одном из них и сидел наш капитан.
Скажу откровенно: сначала он мне не понравился, и дело не только в ужасном шраме, который обезобразил его лицо. Базза показался властным. А потом я подумал: каким еще быть командиру? Он показался решительным, но я не хотел бы идти в неизвестный мир с капитаном-рохлей. Он показался высокомерным. Однако я уже понял, что это качество присуще всем приближенным к Помпилио людям. Тот факт, что они служат столь высокородному адигену, заставляет их задирать носы до самых звезд. Все эти черточки я подметил и тут же отыскал им оправдание. Но кроме них я разглядел в глазах Баззы жестокость. Не жесткость, а именно жестокость. Хотя, возможно, я и ошибся, потому что до сих пор ни разу не встречал ни по-настоящему жестких, ни по-настоящему жестоких людей. Потому что до сих пор среди моих знакомых не было ни одного настоящего капитана настоящего цеппеля…»
Из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

— Наверное, глупо спрашивать, осведомлялся ли мессер о вашей цепарской квалификации, синьор Мерса?
Валентин рекомендовал «произвести благоприятное впечатление», а потому Андреас решил использовать подслушанную еще в университете фразу:
— Не бывает глупых вопросов, синьор капитан, бывают глупые ответы. — И важно поправил очки.
Этим высказыванием щеголял профессор Уилсон, известнейший исследователь порохов и автор монографии «Алхимия взрыва. Перспективные пути развития». Мерсе высказывание казалось чрезвычайно умным, однако Дорофеев его точку зрения не разделил:
— Да уж, с глупыми ответами у вас всё в порядке, синьор алхимик.
При появлении Мерсы капитан не соизволил ни подняться с кресла, ни предложить Андреасу расположиться рядом. Остался сидеть, подперев кулаком подбородок и разглядывая алхимика с таким выражением, словно самые худшие его опасения уже подтвердились.
— Мессер Помпилио спрашивал меня о цепарской э-э… квалификации. — Неудачная шутка сбила Андреаса с толку, заставив вернуться к привычному «э-э…».
— И что же вы ему ответили? — с любопытством осведомился Базза. — Будьте уж так любезны, синьор Мерса, повторите.
— Я прошел соответствующий… э-э… курс и знаком с обязанностями корабельного алхимика.
— Звучит весомо.
Внешность выдавала в Дорофееве типичного верзийца: густые каштановые волосы, которые он зачесывал на пробор, крупное, грубоватое лицо с широкими скулами и тяжелым квадратным подбородком, темные глаза. Обычное верзийское лицо, которое сильно портил длинный шрам от сабельного удара. Старый рубец тянулся от лба до самого подбородка, и только чудо, судя по всему, помогло капитану сохранить левый глаз.
— Получилось так, что в прошлом походе была повреждена обшивка «Амуша» и два баллона. Мы потеряли изрядное количество гелия, находясь в тысяче лиг от ближайшего порта. — Дорофеев усмехнулся. — Что скажете?
— Обшивку и баллоны починить удалось?
— Да.
— В таком случае я бы предложил заполнить баллоны водородом. Опасно, конечно, но если не курить на борту и не ввязываться в драки, до порта добраться можно. Если алхимическая лаборатория действительно так хороша, как мне обещали, я смог бы собрать установку по добыче водорода и получить нужное количество за сутки.
— Я не сказал, где мы находились, — заметил Дорофеев.
— Неважно, — махнул рукой Мерса. — Я могу получить водород даже в пустыне.
А вот теперь, когда речь зашла о работе, алхимик говорил по-настоящему уверенно. Отметивший это Базза улыбнулся в кулак.
— Неужели?
— Насколько мне известно, на борту цеппеля есть достаточный запас балластной воды. Кроме того, можно разлагать королевский уксус…
— Достаточно.
— Достаточно?
— Мы действительно сидели в пустыне, синьор алхимик, и действительно добывали водород… — Базза указал на кресло рулевого: — Присаживайтесь.
— Благодарю, синьор капитан.
— Просто — капитан, Мерса. На борту действуют упрощенные правила, но только на борту.
— Я понял, капитан.
Алхимик отметил, что соседнее кресло осталось пустым, но спрашивать ничего не стал, поскольку догадался, кому оно принадлежит.
— Мессер объяснил вам, чему посвящает свободное время?
— Сказал, что путешествует.
— Мессер сказал, что путешествует, — поправил алхимика Дорофеев.
— Э-э… извините, — протянул Андреас. — Мессер сказал, что путешествует.
Пора привыкать, что вольностей здесь не позволяют даже в отсутствие Помпилио.
— Собственно, так оно и есть, — кивнул Базза. — Несмотря на все переделки… Мессер, знаете ли, привык к комфорту… Так вот, несмотря на все переделки, «Пытливый амуш» не превратился в прогулочную яхту. Наш цеппель — прекрасно оснащенный исследовательский рейдер, формально приписанный к Астрологическому флоту. Формально — потому что мессер сам выбирает маршруты путешествий. Мессер познает Герметикон, а поскольку интересы его весьма широки, мы посещаем самые разные миры. Сегодня в Ожерелье, завтра в Бисере, послезавтра в Пограничье, через неделю — на неизведанной планете… Захватывающе звучит?
— Я ощущаю себя мальчишкой, капитан, — не стал скрывать алхимик. — Мальчишкой… э-э… которому пообещали исполнить мечты.
— Но вы уже взрослый мужчина.
— Поэтому я не испытываю восторга, но… э-э… заинтригован.
— Все члены команды, выражаясь вашим языком, заинтригованы. Нам всем нравится бродить по Герметикону. — Взгляд темных глаз стал предельно внимательным: — Вы ведь еще не приняли окончательного решения остаться, так?
— Пока я просто бегу с Заграты, — вздохнул Андреас.
— Вы правильно сделали, что не стали лгать.
— У меня плохо получается.
— Еще одно хорошее качество, — усмехнулся Дорофеев.
— Олли не такой, — добавил Мерса.
— Значит, ему будет попадать, — пообещал Базза. Помолчал и уточнил: — Кстати, ваши профессиональные качества…
— Не страдают, — поспешил заверить капитана алхимик. — То, что… э-э… произошло со мной… или… э-э… с нами… В общем, это произошло по окончании университета. Так что насчет работы вы можете быть совершенно спокойны.
— В таком случае, всё в порядке. — Дорофеев откинулся на спинку кресла и побарабанил пальцами по подлокотнику. — Что вы знаете о мессере?
— Мессер — лингиец.
Понятие «лингийский адиген» было настолько всеобъемлющим, что продолжать, по большому счету, не требовалось. Однако Базза решил уточнить:
— Мессер не просто лингийский адиген, Мерса, он происходит из рода Кахлес, из рода даров. Его старший брат — Антонио, один из самых уважаемых правителей Линги, а значит, и Лингийского союза. Во всем Герметиконе есть только пять семей, члены которых были дарами на протяжении всей истории, с тех пор как Первые Цари отдали адигенам власть. Кахлесы — одна из них. Их род и их власть не прерывались больше тысячи лет.
«Теперь понятно, почему Компания жаждет заполучить агента в окружении Помпилио…»
— Но вы должны знать, что мессер не общается со старшим братом.
— Вот как?
Дорофеев внимательно посмотрел на алхимика. Когда капитан становился серьезным, шрам придавал его лицу особенно угрожающее выражение.
— Вы действительно не знаете историю Помпилио дер Даген Тур?
— Я не слежу за светскими… э-э… новостями. Извините.
Капитан выдержал довольно длинную паузу, размышляя над ответом Андреаса, после чего принял решение:
— Вы всё равно ее узнаете, Мерса, поэтому будет лучше, если вы узнаете ее от меня. В этом случае в ней не будет ничего лишнего, только факты.
По тону Баззы алхимик понял, что светской история Помпилио не является, а потому насторожился.
— После смерти Фабрицио, отца Помпилио, средний сын — Маурицио — организовал мятеж. — Дорофеев помолчал. — Маурицио пользовался большой популярностью среди народа, его любили адигены и уважали дары. К тому же его очень любил Помпилио. Они с Маурицио выросли вместе, разница в возрасте всего два года, а вот Антонио был старше на десять лет.
— Можно сказать — другое поколение, — пробормотал Андреас.
— Да, можно сказать и так.
Чувствовалось, что капитан близко воспринимает старую историю, и Мерса неожиданно понял, что взаимоотношения Баззы и Помпилио выходят за рамки служебных.
«Они друзья?! Неужели заносчивый лингиец способен дружить с простолюдином? И вообще — способен дружить?!»
— Маурицио считался лучшим кандидатом на трон, но по закону даром должен был стать Антонио. — Вновь пауза. — Когда Маурицио поднял мятеж, Помпилио немедля вернулся с Химмельсгартна. Дары в конфликт не вмешивались, считали, что братья сами должны определить судьбу короны. Война тлела, но не разгоралась, все ждали, чью сторону примет Помпилио, а он сразу же отправился к Маурицио. Долго говорил с ним один на один, а после — убил. — Дорофеев пронзительно посмотрел на алхимика. — И сжег замок.
— Ему никто не помешал? — изумился Андреас. — Воины? Телохранители?
— Это Линга, Мерса, там живут по законам, установленным Праведниками и Первыми Царями. Никто не смеет вставать между братьями из семьи даров. Они могут поделить власть мирно или взять ее с помощью оружия, но это их дело. Только их.
— А почему Антонио остался в стороне?
— Потому что мессер ему запретил, — объяснил Базза. — У настоящего дара не может быть на руках братской крови.
Не только защитил закон, но сделал так, чтобы севший на трон брат остался чист. Взял на себя всю грязь, неимоверный груз, который наверняка давит на него…
— За это мессера изгнали с Линги? — тихо спросил Мерса, покусывая дужку очков. Он сам не заметил, когда успел их снять.
— Мессер сам себя изгнал, — ответил капитан. — Все адигены Герметикона знают, что мессер поступил правильно. Плохо, но правильно. Однако для мессера важно то, что он поступил плохо.
— И он до сих пор переживает…
— Если на рану сыпать соль, она дольше остается свежей. — Дорофеев бросил взгляд на корабельный хронометр: — Ну, что же, Мерса, первое знакомство, можно сказать, состоялось. Теперь…
— Капитан, с вашего позволения еще один вопрос, — торопливо произнес алхимик. — Если он, конечно, не покажется вам слишком личным…
— Меньше слов, Мерса, о чем вы хотите спросить?
— О вашем шраме, капитан. Наверняка с ним тоже связана история, которую мне расскажут. Возможно… э-э… будет лучше, если я услышу ее от вас?
— Ошибка молодости, — усмехнулся Базза. — Вы слышали о штурме Бреннана?
Бреннан? Невероятно!
Двенадцать лет назад коалиционный флот вычислил местонахождение крупнейшей пиратской базы Герметикона и разрушил ее в результате короткого, но ожесточенного штурма. История облетела все миры, о ней было написано несколько приключенческих книг, куча мемуаров, а солдат, которые там воевали, почитали героями.
— Конечно, слышал.
— А я там был.
— Службу в армии вы называете ошибкой молодости?
— Я сражался на другой стороне, — спокойно ответил Дорофеев.
И Мерса понял, что глупые вопросы все-таки бывают.

* * *

«Вопреки опасениям, решение отправиться к Зюйдбургу маршем не ввергло войска в уныние. Конечно, монотонное движение по пыльной дороге нельзя сравнивать с путешествием в поезде, однако солдатам явно надоели вагоны. Слышал бы ты, мой дорогой сын, как шутили выходящие из Касбриджа драгуны, как смеялись они, хлопая друг друга по плечам. Они уверены в себе, мои драгуны, они знают, что победят, и вся армия разделяет их уверенность. К тому же стоит великолепная погода: знаменитая южная жара спала, легкий ветер приносит с Инкийских гор прохладу, ехать легко и приятно.
Местные жители, опять же — вопреки ожиданиям, — враждебности не проявляют. То ли производит впечатление наша грозная техника, то ли южане и в самом деле сожалеют, что поддержали мятежника. Обитатели нескольких поселений предпочли спрятаться, однако старосты и бургомистры выходили на дорогу и покаянно встречали меня, своего сюзерена. Умоляли простить и не держать зла. Некоторые уверяли, что Нестор им угрожал, однако я в это не верю. Увы, мой дорогой сын, такова природа низких сословий: они ждут, кто одержит верх, а потому встречали мятежника с тем же смирением, что и меня. Они простые крестьяне, мечтающие о спокойной жизни, и я наведу на Заграте порядок!
Но не подумай, мой дорогой сын, что твой отец всё забудет. Я король, я знаю, что иногда необходимо проявлять твердость. После победы я обязательно поручу Джефферсону провести тщательное расследование и примерно наказать наиболее рьяных последователей мятежника. Но это потом. Сейчас же загратийцы должны видеть милостивого монарха, это оттолкнет их от Нестора. А в нашем положении, мой дорогой сын, мнение простолюдинов необычайно важно. Гражданская война страшна не кровью, а мыслями, которые заставляют людей браться за оружие. Я обязан изменить эти мысли, показать народу, что король не только силен, но и благороден. Я обязан не усмирить подданных, а успокоить. И тогда Заграта надолго станет тихим миром. Я обязан думать не только о себе, но и о твоем правлении, мой дорогой сын и наследник. Я не хочу, чтобы оно было омрачено подобными событиями, а потому сдерживаю гнев.
И еще я подумал, мой дорогой сын, что мы очень давно не бывали на юге. Здесь на самом деле необычайно красиво. Широкая степь, которую изредка разрезают узкие речушки, напоминает океан, из которого то здесь, то там вырастают зеленые острова кипарисовых рощ. Но особенно красивы южные ночи. Бесконечное небо становится абсолютно черным полотном, на котором самоцветами переливаются миллиарды звезд. От горизонта до горизонта, мой дорогой сын, от горизонта до горизонта. Примерно в час ночи я обязательно выхожу из палатки и, как мальчишка, любуюсь великолепием…»
Из личной переписки Генриха II Гордого, короля Заграты

— Ваше величество, вы просили напомнить насчет Роллинга.
Король оторвался от письма и рассеянно посмотрел на застывшего у полога адъютанта.
— Вы хотели его видеть.
Генрих бросил взгляд на часы — времени на самом деле много, кивнул:
— Спасибо, Хопкинс.
И макнул перо в чернильницу.
— Как будет угодно вашему величеству.
Адъютант вернулся на улицу.

«Помнишь, мой дорогой сын, как наблюдали мы с балкона дворца за падающими звездами? Как смеялся ты, глядя на самые большие из них, и как закричали от восхищения собравшиеся на площади люди, когда поток многократно усилился? Поверь, вид горящего цеппеля, падающего с высоты в пятьдесят метров, производит еще более сильное впечатление. Это страшное, но странным образом чарующее зрелище. Я холодел при мысли, что гибнут мои люди и мои крейсеры. И в то же самое время — наслаждался невиданной сценой. Кажется, мой дорогой сын, мне удалось понять влюбленных в войну людей. Симфония разрушения проникает глубоко внутрь, странным образом облагораживая те низменные…»

На этот раз Генриха отвлекли зычные голоса снаружи: до отбоя смена караула у королевской палатки проходила по всем правилам, с громкой отдачей команд и рапортами. Младшие офицеры орали так, словно хотели докричаться до святого Альстера, шум вызывал раздражение, но монарх сдержался. Вздохнул и вернулся к письму:

«Ты наверняка уже знаешь, мой дорогой сын, что прошлой ночью мы потеряли оба импакто. Разбивая бивуак, мы, разумеется, выставили охранение и тщательным образом осмотрели окружающую местность. Но мятежникам удалось обмануть наших разведчиков…
Стояла тихая, безветренная погода. Импакто спустились почти к самой земле, метров на пятьдесят, не больше, и закрепились на тросах. А вскоре после отбоя по ним открыли огонь из пушек. Каким-то непостижимым образом людям Нестора удалось подтащить две автоматические „Марту“ едва ли не под самые цеппели. С такого расстояния снаряды пробивали гондолы, как бумагу. Мятежники — я не сомневаюсь, что это были профессиональные солдаты, — прекрасно знали уязвимые места цеппелей и сосредоточили на них огонь…
„Альбург“ потерял кузель и два тяговых двигателя. На борту возник пожар, но команда не поддалась панике и в конце концов посадила цеппель. Правда, ремонту в походных условиях он не подлежит. А вот на „Зюйдбурге“ взорвался арсенал. Крейсер превратился в огненный шар, на мгновение осветивший весь лагерь, а потом рухнул и горел до самого утра. Ни один из членов команды не выжил.
А я остался без поддержки с воздуха.
Моя армия все равно превосходит отряды Нестора, но гибель импакто подорвала дух. Люди стали угрюмы.
Однако я верю в победу, мой дорогой сын, и уверен, что мы с тобой скоро увидимся».

Король вложил лист в конверт, запечатал его личной печатью — завтра утром в Касбридж отправится гонец, — вышел из палатки и прислушался: тишина. До отбоя еще час, а лагерь понуро молчит. У костров не смеются, не слышно гитарных переборов или громких рассказов. Гула не слышно, ставшего привычным гула, который издавала довольная, уверенная в себе армия. Одним-единственным ударом Нестор превратил королевских солдат в неуверенных щенят.
«Или же сбил спесь?»
— В броневую бригаду, ваше величество? — осведомился вездесущий Хопкинс.
Генрих еще раз прислушался — тишина, чтоб ее спорки сожрали! Тишина! — и кивнул:
— Да.

Как доказали ученые, современные материалы и технологии позволяют сделать кузельный двигатель любого, даже весьма скромного размера. Экономисты, промышленники и даже правительства наиболее развитых миров не раз обращались в Герметикон с предложением начать выращивание небольших Философских Кристаллов, которые позволили бы перейти с гужевого транспорта на механический, но неизменно получали отказ. Алхимики были против, а поскольку секрет выращивания Кристаллов был известен только Герметикону, все оставалось по-прежнему. Размеры же поставляемых Кристаллов, а главное — их вес, напрямую диктовали размеры и мощность кузеля, что вынуждало инженеров проектировать паротяги — большие и мощные машины, способные везти или тянуть не одну тонну грузов.
А на полях сражений появились бронетяги — шестидесятитонные крепости, обладающие крепкой защитой и огромной огневой мощью.
Двух— и трехбашенные бронетяги, вооруженные стомиллиметровой пушкой и несколькими пулеметами, сразу стали королями наземных боев. Толстая броня делала их неуязвимыми не только для «Шурхакенов», но и для большинства полевых орудий, а относительно высокая скорость позволяла проводить стремительные атаки, сминая противника мощью и напором. На первых порах считалось, что с бронетягами без труда справятся цеппели, однако военные стали прикрывать крепости специальными, оснащенными тяжелыми зенитными пушками машинами, и вопрос, как бороться с бронетягами без других бронетягов, вновь оказался открыт.
Никто и ничто не могло остановить закованные в броню бригады.
Подойдя к той части лагеря, где встала на ночевку бронебригада, король замедлил шаг, любуясь своими могучими машинами. Которые казались ему уснувшими драконами, готовыми в любой момент взреветь и плюнуть во врага огнем. Которые олицетворяли несокрушимость его армии. Которые гарантировали Заграте мир.
Сложную боевую технику изготавливали лишь на самых развитых планетах Герметикона, обладающих мощной промышленностью и большими армиями, а потому бронетяги Генриха были галанитскими, более приземистыми, чем лингийские, и, наверное, не такими красивыми. Зато надежными и быстрыми. Управляли ими ветераны каатианской армии, соблазнившиеся высоким содержанием и тихой жизнью на мирной планете — нанимать отслуживших свое офицеров было значительно проще, чем обучать собственных, так поступали во всех небольших мирах. При этом правители получали не только отличных специалистов, но и опытных солдат, с каковыми у них всегда было туго.
— Ваше величество!
При появлении Генриха Роллинг вскочил на ноги и принялся торопливо застегивать мундир.
— Смирно! — рявкнул его заместитель.
— Вольно, — махнул рукой король. — Мы на марше, так что обойдемся без церемоний. — И расположился в складном кресле, о котором не забыл расторопный Хопкинс. — Присаживайтесь, синьоры.
Наемники вернулись на расстеленные вокруг костра одеяла.
— И расстегните мундир, полковник. Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя… гм… застегнутым.
Генрих улыбнулся, окружающие дружно поддержали шутку, Роллинг послушно исполнил приказ.
— Не желаете ли что-нибудь, ваше величество?
Король поколебался. Ему доводилось читать в мемуарах о том, как выдающиеся военачальники — даже адигены! — ели со своими солдатами из одного котла. Однако ужин уже закончился, а пробовать чай, что бурлил в висящем над костром котелке, у Генриха не было никакого желания.
— Воды.
— Дайте кружку!
— Достаточно фляги. — Король глотнул холодной, только что набранной из родника воды, вытер платком губы и посмотрел на командира наемников: — Утром вы говорили, что нужно провести совещание.
— Совершенно верно, ваше величество, — склонил голову Роллинг.
— Мы на марше, полковник, лишняя болтовня ни к чему.
— На марше армии наиболее уязвимы, ваше величество.
«Опять!» Генрих тяжело вздохнул, собираясь упрекнуть наемника за чрезмерную осторожность, но неожиданно передумал, увидев, как Роллинг одним движением бровей заставил своих офицеров отправиться к другим кострам.
«Хотел бы я так же управляться с придворными…»
Король посмотрел на Хопкинса:
— Оставьте нас.
И выдал еще один тяжелый вздох. Он понял, что совещание все-таки состоится.
— Армия удручена, ваше величество.
— Думаете, я слепой?
— Я должен был проверить, ваше величество, прошу извинить меня за дерзость.
— Оставьте, полковник, не нужно извинений. — Генрих помолчал. — Нестор в очередной раз показал себя мастером диверсий, однако в открытом бою ему не устоять. Это понимаю я, и это понимает каждый солдат моей армии. — Король испытующе посмотрел на наемника: — Не так ли?
— Мы его раздавим, ваше величество, — твердо ответил Роллинг.
Никакого подвоха, никаких сомнений в глазах.
За спиной Роллинга, метрах в пятидесяти, стоял один из бронетягов, экипаж которого без спешки, но споро ремонтировал поврежденный трак. В другое время Генрих обратил бы внимание на то, какими малюсенькими кажутся люди рядом с огромными, в два с лишним метра высотой, гусеницами бронетяга, поразмышлял бы о грандиозности машин и хрупкости человеческой природы, о победе разума… В другое время. Сейчас же король вспомнил, что в Касбридже Роллинг реквизировал два паротяга, которые под завязку нагрузил боеприпасами, инструментом и запасными частями. А кавалеристы, как выяснилось уже во время первой ночевки, забыли о кузнеце. И полковнику Алистеру, блестящему командиру блестящих драгун, пришлось отправлять разъезд в ближайшую деревню.
— Очень хорошо, полковник.
Генрих и сам не понял, за что похвалил наемника.
А тот, в свою очередь, продолжил гнуть свою линию, несмотря на проявленный энтузиазм.
— Но состоится ли открытый бой? А главное — когда он состоится? Мне не хотелось бы вступать в сражение на марше.
Утром Алистер намекал, что Роллинг ненадежен. Мол, трусоват Роллинг, как и все наемники, думает только о своей шкуре. Тогда король это замечание отверг, однако теперь слова драгуна вспомнил, а потому ответил недовольно:
— Наша колонна выстроена в полном соответствии с вашими рекомендациями, полковник.
— Благодарю, ваше величество.
— Это я вас благодарю, полковник, ваш опыт оказался бесценен.
— Я всего лишь пытаюсь выжить, ваше величество.
«Выжить? Неужели Алистер прав?»
Король поднял бровь.
— А я думал, мы пытаемся победить.
— Победа и поражение — это политические термины, ваше величество. И они, случается, не отражают действительность. Задача любого военачальника — сберечь армию. Ловким маневром или искусными боевыми действиями, внезапным отступлением или неожиданной контратакой. Военная мысль разнообразна, однако суть одна — необходимо нанести максимальный урон противнику и сберечь как можно больше своих солдат. Солдаты, ваше величество, пригодятся, а вот территорию можно временно отдать.
— К чему вы клоните?
Роллинг покусал кончик уса, но ответил честно:
— Мы несвободны в своих решениях, ваше величество. У Нестора есть план войны от первого выстрела до последнего, и мы, получается, действуем в полном соответствии с его планом. Мы вышли из Касбриджа маршем, как того хотел мятежник, и потеряли импакто. Гибель крейсеров — прямое следствие принятого в Касбридже решения. Дальше будет хуже, а значит, нам необходимо сделать ход, ваше величество, свой собственный ход. Нужно остановиться и подождать генерала Махони. Или вернуться назад. Нам нужен собственный план войны.
— Будем называть вещи своими именами, полковник, — негромко произнес король. — У нас карательная экспедиция. Наша задача — раздавить мятежников, которые уступают нам и в численности, и в оснащении. Может сложиться так, что одного нашего появления под стенами Зюйдбурга будет достаточно для победы. — Он испытующе посмотрел на офицера и веско закончил: — Я не веду войну.
— Это ключевая ошибка, ваше величество, — не согласился Роллинг. — Война начинается не по вашему желанию, а в тот самый миг, когда раздается первый выстрел. А в идеальном случае — еще раньше, на этапе планирования.
— Вы считаете меня непредусмотрительным?
— Для этого я недостаточно дерзок, ваше величество, — наемник вновь поклонился. — Я принес присягу и буду подчиняться любым вашим приказам. Меня так учили, и я считаю это правильным. Но я хочу, чтобы мой опыт помог вам победить, ваше величество, а не просто выжить.
Фляга все еще оставалась в руках Генриха, и он сделал из нее глоток. Помолчал, наблюдая за окончанием ремонта бронетяга, после чего заметил:
— Для беспокойства должна быть причина, полковник.
Вместо ответа Роллинг достал из оказавшегося под боком планшета карту и расстелил ее перед монархом:
— Завтра мы подойдем к Салуанским холмам. Это идеальное для нападения место, а Нестор, как вы правильно заметили, ваше величество, большой мастер диверсий и засад. Салуанские холмы — последняя перед Зюйдбургом естественная преграда, дальше нас ждут двести лиг ровной, как стол, степи. Поэтому удар будет нанесен здесь.
— И что вы предлагаете?
— Обогнуть холмы по дальней дороге, ваше величество, с севера. Мы потеряем два дня, но нарушим планы Нестора.
— А если он ждет этого, полковник? Что тогда?
— Ничего, — пожал плечами Роллинг. — Северная дорога пролегает через степь, там нет удобных для засады мест. Нестору придется отступить и открыть нам путь на Зюйдбург.
— Если он вообще здесь.
— Ваше величество? — Наемник вопросительно поднял брови.
— Вы опытный офицер, полковник, — медленно произнес король. — А потому должны знать, какую огромную роль играет в современной войне разведка.
— Я знаю об этой роли, ваше величество.
— В Зюйдбурге есть много людей, сохранивших мне верность. И все они докладывают, что Нестор готовит город к обороне. У нас десять бронетягов, полковник, десять! Ни в степи, ни в холмах их не остановить, и Нестор это понимает. Его единственная надежда — глубокая, тщательно спланированная оборона. — Генрих сделал еще один глоток воды. — Вам известен расклад сил, полковник, а он, в свою очередь, диктует ход войны, ее логику. И разведка это подтверждает.
— Война — это путь обмана, ваше величество, — тихо произнес Роллинг. — Если бы Нестор не выучил эту аксиому, он не считался бы одним из самых талантливых военачальников Герметикона.

* * *

«Мне всегда говорили, что быть астрологом способен не всякий. Не стать астрологом, а именно быть им. То есть ходить по Пустоте. Мне говорили, а я слушал вполуха, не видел разницы между „стать“ и „быть“. Я смотрел на астрологов со своей колокольни. Я не понимал, что закончивший обучение алхимик просто перемещается из одной лаборатории в другую, из университетской — в свою собственную, а вот астролог проваливается в Пустоту, алкагест ее раствори. Не каждый, разумеется, астролог, совсем не каждый. Многие никогда не покидают свои миры, выбирают не цеппели, а обыкновенные дирижабли, получая презрительное прозвище „наземники“. Некоторые уходят в теоретическую науку, таращатся на звезды в телескопы или идут преподавать, ездить по ушам студентам…
Разницу между „стать“ и „быть“ наземники знают понаслышке, им объяснили ее на занятиях, и они решили не рисковать, проверяя себя на полное соответствие профессии. Они испугались прикоснуться к Пустоте, которая точно знает, способен ли ты БЫТЬ астрологом.
И когда я, алхимик, алкагест меня раствори, эту разницу понял, я стал иначе смотреть на корабельных астрологов. Они ведь ради своей мечты в такое дерьмо лезут, что остальным не в каждом кошмаре приснится…»
Из дневника Оливера А. Мерсы alh. d.

— Ты, что ли, новый цепарь?
— Новый алхимик, — уточнил Мерса и дружелюбно улыбнулся. — А ты…
— Ипать-копошить, цепарь, не надо меня грузить, внятно? Ты цепарь, а на остальное мне класть, внятно? Вот сбежишь, снова станешь нецепарь, тогда…
Парень сморщил нос, выдал негромкое «а-а» и чихнул с ревом, которому позавидовал бы игуаский стерч.
Мерса вздрогнул. Парень же невозмутимо извлек из кармана платок, вытер нос и пожаловался:
— Жадные каатианцы опять ухитрились так свую разбодяжить, что даже я не просек. Глотку дерет, а толку на десять минут. Зарекался же ничего не покупать у этих скупердяев…
Он спрятал платок, достал из того же кармана маленькую коробочку, взял щепотку бурого порошка и с шумом втянул его в левую ноздрю.
— И что тогда? — поинтересовался Мерса.
— Через десять минут снова чихну, выругаюсь и снова понюхаю, — объяснил парень. — Или не врубаешься, для чего свуя нужна?
— Ты сказал, что, если я сбегу и перестану быть цепарем, тогда…
Парень нахмурился, с очевидным трудом припоминая подробности только что состоявшегося диалога, после чего выдал:
— Тогда мне будет на тебя трижды класть, цепарь, внятно?
— Да как тебе сказать…
Алхимик внимательно оглядел нахального гостя.
Не парень, конечно же, не парень — мужик, лет тридцати пяти, однако выглядит моложаво, можно сказать, как юноша. Такие вот моложавые мужики стареют поздно, зато очень некрасиво, превращаясь в сморщенную версию двадцатилетнего мальчика. Но это у гостя еще впереди.
Пока же парень выглядел нормально. Немного болезненно, но в целом — нормально. У него было узкое лицо, большие темно-серые глаза и слегка оттопыренные уши. Волосы русые, короткие, плотно лежащие на голове, а мягкий подбородок прикрыт короткой бородкой. Могучим телосложением гость тоже не отличался: невысокий, узкоплечий, с вялыми жестами. Под тонким трикотажным тельником с длинными рукавами отчетливо прорисовывалось наметившееся, но еще не оформившееся брюшко. Штаны были с накладными карманами, а на шее парень таскал ярко-зеленый шарфик.
— Изучил, цепарь? — хмыкнул гость и представился: — Галилей Квадрига, я здесь астролог, внятно?
— Внятно. — Мерса пожал вялую ладонь. — Оливер, можно Олли.
— А мне сказали Андреас. Можно Энди.
— Можно и так, — не стал скрывать алхимик. — Это зависит.
— От чего?
— Ты поймешь.
— Ипать-копошить, ты мне уже нравишься, — одобрил Галилей. — Иногда Энди, иногда Олли, даже я до такого не додумался. Чего жуешь?
— Я…
— Так вот, цепарь, жевать на «Амуше» можно только мне. Остальным запрещено под страхом прогулки в корзине, внятно?
— Нет.
«Какая еще корзина?»
Однако распространяться Галилей не стал.
— Идем, покажу тебе цеппель.
— Не стоит утруждаться, я…
— Ипать-копошить, цепарь, если ты думаешь, что меня прет от мысли, что я должен вытирать тебе сопли, ты еще глупее, чем кажешься, внятно? Я просто не успел сбежать, когда Валентин распихивал наряды. И не дербань время, цепарь, мне еще надо до вихеля добраться. Двигай ляжками.
Дожидаться не стал, повернулся и направился по коридору. Походка у Квадриги оказалась заплетающейся, однако в выбранном направлении астролог двигался уверенно и настолько быстро, что Мерса за ним едва поспевал.
— Короче, так, цепарь, на мостик я тебя не поведу, ты там наверняка уже был. Свою комнату тоже видел, она как раз напротив каюты капитана. Следующая дверь старпома, запоминай, цепарь, повторять не стану, потом медицинский кабинет, будешь бегать в него прыщи показывать, потом каюта Хасины, каюта Бабарского и две пустые комнаты, гостевые, ипать-копошить… И вот мы в кают-компании. Здесь болтаемся, когда делать нечего.
Просторное помещение занимало всю кормовую часть офицерской палубы. В левом углу, как и обещал Валентин, обнаружился рояль, вдоль правой тянулся диван, а в центре комнаты стоял круглый стол с расставленными вокруг стульями.
— Если ты играешь в карты, цепарь, ты будешь здесь жить, внятно?
— Что за зверь?
Мерса указал на висящую над диваном когтистую лапу.
— Хамокская пришпа, — объяснил Квадрига. — Встретились по недосмотру, ипать-копошить. Она хотела пообедать, но мессер не забыл бамбаду. Один выстрел, и обедать отправились мы, внятно? Мясо, кстати, полная дрянь.
— Обычно на стены вешают головы, — заметил алхимик.
— Голова не поместилась бы.
Размер лапы подтверждал: не поместилась бы.
— Мессер любит охотиться?
— Терпеть не может. — Галилей прошел через комнату и распахнул дверь: — Открытый мостик, цепарь. Плюнуть вниз хочешь? Обычно новички хотят.
Мерса осторожно вышел из гондолы, пару мгновений с подозрением разглядывал тонкие поручни — Квадрига уже облокотился на них, — решился и подошел к астрологу.
— Боишься высоты, цепарь?
— Нет привычки.
— Правильно ответил, Энди-Олли, — одобрил астролог. — Скоро освоишься, ипать-копошить.
«Все может быть».
Далеко внизу бурлила жизнь: пыхтели кажущиеся игрушечными паротяги, торопливо сновали повозки и совсем уж малюсенькие люди. Отсюда, с высоты, Заграта казалась мирной, обыкновенной. Мачта отделила Мерсу от проблем его бывшего мира, мачта сделала его цепарем. Ну, или почти цепарем. Потому что внезапный порыв ветра заставил алхимика вздрогнуть и отпрянуть к гондоле. Галилей рассмеялся:
— Не сдует, цепарь, не дергайся. Это не ветер, а его тень, внятно? На Каате такие ураганы бывают, что все шестьдесят цеппелей вокруг своих мачт вертятся. Зрелище, ипать-копошить, нереальное, даже свуя так мозги не чистит.
Однако Мерса предпочел вернуться в кают-компанию. Ветер там или тень, внутри спокойнее. Привычнее. Пока, во всяком случае, привычнее.
Галилей не имел ничего против — чем быстрее закончится путешествие по цеппелю, тем лучше. Он обогнал алхимика, вышел в коридор и стал подниматься по лестнице.
— Здесь, цепарь, машины, а значит, царство шифбетрибсмейстера, внятно? Бедокур даже дрыхнет здесь, единственный из офицеров, чтобы, значит, всё время на посту, ипать-копошить. — Галилей задрал тельник и почесал спину. — В кузель я тебя не поведу, захочешь — с Бедокуром сходишь, а поведу я тебя…
Весь правый бок астролога оказался покрытым причудливой черной вязью. Линии, узоры, примитивные рисунки, письмена — все смешано в кучу, наползает друг на друга, сплетается, образуя то ли хаос естественный, то ли тщательно продуманный. Кончик татуировки вылезал из-под тельника, тек по шее до самого уха, и Мерса давно его приметил. Но спрашивать не стал — мало ли чего? На обычные цепарские татуировки черная вязь не походила, значит, что-то особенное, а об особенном едва знакомым людям рассказывают неохотно. Зато теперь, когда Квадрига сам, хоть и случайно, продемонстрировал замысловатый рисунок, вопрос прозвучал естественно:
— Крутая татуировка, — с уважением произнес алхимик.
— Спорки делали, — нехотя отозвался Галилей.
— Ты с ними общался?
— Я к ним ездил, цепарь, внятно?
— Зачем? — не удержался Мерса.
Квадрига остановился, резко повернулся к алхимику и начал:
— Ипать-копошить, цепарь…
Однако был прерван:
— Галилей! Ты кого сюда привел?
Астролог обернулся и довольно заулыбался:
— Новичка.
— А он всё сделал правильно?
— Сам спрашивай.

«На тот случай, если ты забыл, сообщаю: шифбетрибсмейстер отвечает за ход цеппеля, чтоб их обоих в алкагест окунуло. Главный механик, если проще. И главный электрик тоже, поскольку лишних офицерских должностей на „Амуше“ нет.
Короче, если ты, Энди, блуждая по цеппелю, столкнешься со здоровенным мужиком, с которого свисают дреды и амулеты, то будь готов к длинному разговору о том, все ли ты в своей жизни делаешь правильно…»
Из дневника Оливера А. Мерсы alh. d.

— Какой ногой ступил ты на борт «Амуша», несчастный?
Мерса удивленно икнул.
— Я?
— Какой?
Кто-то из Добрых Праведников, кажется, Николас, однажды голосом своим заставил остановиться табун обезумевших лошадей. Сейчас вокруг Мерсы грохотало столь же сильно.
Остановивший их мужик был высоким, или даже высоченным — не меньше двух метров ростом, — и весьма мускулистым. Но не «шкафом» — лишнее мясо отсутствовало. Одет он был в майку, украшенную пятнами машинного масла, грубые башмаки и штаны техника со множеством накладных карманов. А поскольку всё нужное в карманы не поместилось, дополнял костюм пояс с шестью подсумками. Длинные волосы мужика были заплетены в косички, между которыми свисали разноцветные веревочки и нитки бус, на широкой груди болтались четыре амулета, а на руках позвякивали браслеты.
— Какой ногой ступил ты на борт «Амуша»?!
— Не помню, чтоб меня в алкагест окунуло!
Здоровяк повернулся к хохочущему Галилею и, указав на алхимика пальцем, пробасил:
— Он всех погубит!
Фраза прозвучала приговором.
— Скорее всего, Бедокур, — простонал утирающий слезы астролог. — Ведь он до сих пор не выяснил, как его зовут…
— Что?
— Я знаю, как меня зовут! — Мерса покраснел.
— Безымянный цепарь! — взревел Бедокур. — Квадрига, что ты творишь, несчастный?! Зачем ты его привел?!
Галилей согнулся пополам.
— Нужно выбросить гаденыша за борт и провести луегарский обряд очищения. Необходимо как можно скорее обкурить «Амуш» диким бзутом.
Вторая и третья части алхимика не беспокоили, а вот первая — встревожила.
— Гаденыш — это я?
Вместо ответа здоровяк сложил в сторону Мерсы оборонительный жест из трех пальцев и продемонстрировал один из висящих на груди амулетов. Можно считать, что положительный ответ получен.
— Почему меня нужно за борт?
— Потому что ты — Безымянный цепарь, внятно? — всхлипнул Квадрига. — Ты приносишь несчастья.
— А «за борт» — это фигуральное выражение?
— Это первая часть луегарского обряда очищения. Обкуривание начинается потом.
— Не общайся с ним, Галилей! — прогрохотал Бедокур. — Или будешь три недели поститься!
— Хватит! — не выдержал Мерса. — Меня нанял Помпилио, внятно? — Он уже понял, что упоминание мессера действует на команду «Амуша» не хуже успокоительного, превращая в людей доброжелательных, покладистых и работящих. — Добавить чего-нибудь хочешь?
Здоровяк посопел, с подозрением изучая алхимика, после чего уточнил:
— Мессеру известно, что у тебя нет имени?
— У меня их два.
— И оба настоящие?
— Абсолютно.
Бедокур угрожающе покосился на астролога.
— Ипать-копошить, Чира, перестань мять меня взглядом, — хихикнул тот, вынюхивая очередную щепоть свуи. — Я не говорил, что он — Безымянный. Я сказал, что он до сих пор не знает, какое из его имен правильное, внятно? Кстати, Олли-Энди, позволь тебе представить Чиру Бедокура, нашего шамана и, по совместительству, шифбетрибсмейстера. Чира, перед тобой наш новый алхимик, Энди-Олли Мерса.
Алхимик нервно пожал здоровенную лапу шифбетрибсмейстера.
— Очень приятно.
— Подозрения на пустом месте не возникают, — задумчиво произнес Чира, не отпуская руку Мерсы. — На тебе, несчастный, есть тень Безымянного цепаря, а значит, нужно от нее избавиться… — Он покопался в одной из сумок, достал серебряный браслет, больше похожий на половинку полицейских наручников, и защелкнул его на запястье алхимика. — Будешь носить.
— Какого муля?! — взревел Мерса.
— Иначе ты всех нас сглазишь. — Внушающий взгляд Чиры заставил алхимика прикусить язык. — Где ты родился?
— На Бахоре, — машинально ответил Мерса.
— И поднялся на борт до полудня… — Бедокур прищурился. — Должно сработать.
— Браслет сними. — Алхимик быстро обследовал металлический круг и понял, что открыть его можно только с помощью ключа.
— В каком месяце ты родился?
— По зодиаку я двуглавая змея, если тебе интересно, — ответил Мерса. И резко замолчал, только сейчас сообразив, что…
— Хороший знак, — одобрил Чира. — Будем надеяться, что я смогу избавить «Амуш» от твоего сглаза.
— А если не сможешь?
— Придется тебя обкурить и выбросить за борт. — Если в голосе здоровяка и присутствовали шутливые нотки, то алхимик их не заметил.
— Чира, покажешь новому цепарю свои владения? — Позабытый Галилей зевнул и почесался спиной о стенку. — Или мы дальше пойдем.
— А что он у меня забыл? — недовольно спросил Бедокур.
Пускать в машинное отделение новичка с подозрением на безымянность шифбетрибсмейстеру не хотелось.
— Ипать-копошить, Чира, он же твой клиент по боевому расписанию.
— А-а… — Здоровяк размял себе череп у основания дредов и кивнул: — Входи. — Но тут же перегородил дверной проем рукой: — С левой ноги, понял? Только с левой!
— Понял, понял.
Мерса демонстративно указал на нужную ногу и шагнул в машинное отделение.
Которое оказалось точь-в-точь таким, как на картинке в учебнике.
Любой кузель начинается с молочно-белой глыбы Философского Кристалла, нижний конец которой погружен в чан с королевским уксусом. Медленная гибель Кристалла в самом сильном, после легендарного и несуществующего алкагеста, растворителе сопровождается выделением огромного количества тепла, которое греет котел. Пар разгоняет турбину, а она, в свою очередь, приводит в действие мощные генераторы, питающие тяговые двигатели цеппеля.
Громоздкие металлические конструкции никогда не вызывали у Мерсы особенного интереса, поэтому он провел в машинном отделении ровно столько времени, чтобы не показаться невежливым. Прошелся мимо турбины, с умным видом оглядел чан с королевским уксусом, осведомился, где хранится запас, выслушал короткую инструкцию: «По боевому расписанию ты бежишь сюда, хватаешь огнетушитель, садишься в угол и ждешь указаний. Под ногами не путаешься. Ясно?» Яснее некуда. Попрощался, так и не уговорив Чиру снять браслет, и побрел за Галилеем к расположенному на этой же палубе астрингу.

— Сюда я тоже буду ходить?
— Вряд ли, цепарь. Разве что мы подружимся и я пущу тебя к машине во время перехода. — Квадрига нежно погладил астринг. — Об этом все новички просят.
— Стоит посмотреть?
— Стоит.
— Пустишь?
— Ипать-копошить, цепарь, мы еще не подружились.
Галилей взял с полки жестяную коробку, открыл ее и отломил треть плитки… очень подозрительного шоколада. А в следующий миг Мерса сообразил, что шоколад темно-зеленым не бывает.
— Жига, — объяснил астролог. — Тебе нельзя.
Вернул жестянку на полку и неловко сбросил на пол наручники.
«Наручники?»
Алхимик поднял их, прочитал гравировку: «Умбервильская психиатрическая лечебница» и удивленно посмотрел на Квадригу.
— Твои?
Галилей помолчал, медленно пережевывая жигу, сплюнул часть кашицы в урну и хмуро ответил:
— Иногда меня приходится успокаивать, цепарь.
— Успокаивать?
— Я в Пустоте с двадцати трех, странно, что я всё еще отличаю девочек от капустных грядок, внятно?
Умбервильская психиатрическая — астролог — приметное имя — Галилей… Наручники позволили сложиться цепочке, заставили алхимика вспомнить старую историю, за которой он следил по газетам. Да что он? Весь Герметикон следил!
— Тринадцатая Астрологическая экспедиция! Чтоб меня в алкагест окунуло — ты тот самый Галилей Квадрига! Один из шести выживших! Ты…
— Заткнись, цепарь, — устало попросил астролог. — Или я докажу Бедокуру, что ты действительно Безымянный.
Наверное, его достали. Наверное, он уже не может слышать это сочетание: Тринадцатая Астрологическая. Это проклятое сочетание…
Мерса опомнился:
— Извини. Больше ни слова — клянусь. Извини.
Он был настолько искренен, что астролог смягчился:
— Расслабься, цепарь, я не в обиде. Ты такой, как все. — Галилей вновь взялся за свую. С шумом втянул щепотку, вытер рукавом проступившую слезу. Помолчал. — Я не помню, что там было, цепарь, внятно? И никто из нас не помнит. И спорки ни муля не поняли, хотя нам лучшие ведьмы мозги продували. — Галилей покусал нижнюю губу. Мерса решил, что разговор окончен, однако астролог неожиданно продолжил: — Астрологический флот выдал мне шикарную пенсию и волчий билет в нагрузку. Считалось, что я больше не цепарь, а мессер нашел меня и сказал, что будет со мной ходить. Мессер не дал мне подохнуть, внятно?
Капризный адиген взял на борт астролога из Тринадцатой экспедиции. Дождался, когда тот выйдет из психиатрической лечебницы, и взял на борт. Не дал подохнуть.
Для чего? Почему? Мерса не знал, что думать, не знал, как реагировать. Не знал, не понимал, однако один вопрос у него все-таки был. Очень личный вопрос, который можно было задать именно сейчас, когда Галилей отчего-то готов разговаривать.
Мерса подошел к астрологу и очень тихо спросил:
— Тебе не хватило Пустоты?
И услышал то, что ожидал:
— Я без нее не могу.

* * *

«В Начале были Добрые Праведники.
Они правили мирами Ожерелья сто лет, рассказывая людям, как жить в их новой, огромной Вселенной. Как быть хозяевами ее, а не завоевателями. Как превратить девять миров в один, общий для всех людей.
Потом Господь призвал Добрых Праведников, и они ушли, выбрав людям Царей. И Первые Цари правили следующие сто лет, утверждая заветы Его и Добрых Праведников. И тоже ушли, уступив место адигенам.
Так написано в Трех Правдах, в главной книге олгеменов, и так, по убеждению почти всех, было на самом деле. Адигены правили людьми с самой первой эпохи, всегда были во главе, всегда были вождями и всегда жили по собственным законам.
И главным их законом всегда была честь.
Я не собираюсь идеализировать адигенов, я прекрасно знаю, что среди них есть и настоящие стоики, и удивительные мерзавцы, но при этом вторые прекрасно знают, что преступают древние законы, и все вокруг знают. И если появится тот, кто скажет подлецу, что он — подлец, остальные его поддержат. Другое дело, что адигенов, отстаивающих древний закон, немного и с каждым днем, как мне кажется, становится все меньше — ведь быть прагматичным выгоднее, а длинный язык способен испортить жизнь даже знатному человеку. Быть прагматичным становится законом современности, и тем приятнее стало для меня открытие, что нынешний мой работодатель является „адигеном чести“.
Не стоит называть Помпилио странствующим рыцарем, поборником справедливости и защитником угнетенных. Он не такой. Он вообще не самый лучший в Герметиконе человек, но у него есть принципы. А в наши дни это большая редкость…»
Из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

Они приехали ровно в полдень, как попросил Помпилио. Они приехали в одной коляске, но друг с другом не разговаривали, словно были незнакомы. Они велели кучеру остановиться напротив ворот, однако коляску не покинули, остались сидеть, всем своим видом демонстрируя, что являются не участниками, а наблюдателями. Они были стары, а потому — осторожны. Они прекрасно понимали, что их время прошло, что нынешние битвы ведут молодые львы, и не хотели вмешиваться.
Но они все-таки приехали, два старейших адигена Заграты, и Помпилио поприветствовал их с церемонной вежливостью. Но не увидел даже кивка в ответ.
Потому что они не хотели приходить. Потому что они знали, свидетелями чего им предстоит стать.
— Я рад, что вы откликнулись, адиры.
Помпилио обратился к обоим старикам сразу, не совсем вежливо, конечно, однако эта уловка позволяла ему говорить «вы».
— Мы должны были увидеть то, что ты собрался сделать.
— Нет, адиры, вы должны были сами это сделать.
Он не обвинял, произнес фразу мягко, однако оба адигена одновременно поджали губы.
— Ты всегда был романтиком, Помпилио, — угрюмо произнес один из них.
— Я всегда чтил закон, адиры, это немного другое.
Помпилио отвесил вежливый поклон и подошел к группе цеповодов, которых привез из порта верный Валентин. К капитанам всех цеппелей Ожерелья, что стояли сейчас в Альбурге.
— Синьоры.
— Мессер.
— Полагаю, вы знаете, для чего я пригласил вас, а потому обойдемся без лишних высказываний. Я благодарен вам за то, что вы здесь.
Торчавших в сторонке репортеров и приблудных зевак Помпилио проигнорировал. Остановился напротив ворот старинного особняка, над которыми горделиво возвышался герб дер Фунье, и вскинул голову.
Валентин взялся за молоток.
— Кто?
Слуги видели собравшихся у ворот людей, а потому вопрос прозвучал сразу. Слуги знали, что служат мятежнику, но их до сих пор не трогали. Слуги хотели, чтобы так и продолжалось, и были напуганы происходящим.
— Мессер Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур к Нестору дер Фунье, — громко произнес Валентин.
— Хозяина нет дома.
— С кем я говорю?
— Меня зовут Эмиль, синьор. Я — дворецкий.
— Очень хорошо, Эмиль. Мессер Помпилио желает, чтобы ты в точности рассказал адиру Нестору обо всем, что здесь сейчас произойдет. Ты справишься?
— Я постараюсь, синьор.
— Будь любезен.
Валентин собрался было обернуться к Помпилио, однако набравшийся храбрости слуга продолжил:
— Вы позволите задать вопрос, синьор?
— Задавай.
— Осмелился бы мессер исполнить задуманное, окажись мой хозяин в Альбурге?
Отчаянный вопрос, способный вызвать весьма жесткий ответ.
Собравшиеся у ворот люди посмотрели на Помпилио, однако тот промолчал, позволив ответить тому, кому вопрос был задан — Теодору.
— Мессер планирует пробыть на Заграте еще несколько дней, — спокойно произнес Валентин. — У твоего хозяина есть достаточно времени, чтобы отыскать мессера и обсудить с ним все, что он пожелает.
— Я понял, синьор.
— Благодарю, Эмиль. — Валентин обернулся к Помпилио: — Всё готово, мессер.
Тот кивнул, после чего обернулся и пристально посмотрел на старых адигенов.
— Много лет назад мои братья по оружию защищали Холмы Хоэкунс. У них не было шанса на победу. И они это знали. У них не было шанса ничего изменить. И они это знали. Но они не хотели склонять головы, не умели склонять головы, не желали этого и умирали. У них не было надежды, только гордость и ненависть. — Тяжелые слова Помпилио расплавленным металлом падали на притихшую улицу. — Ненависти было достаточно с обеих сторон, однако враг, Эдуард Инезир, предложил моим братьям изгнание. Эдуард дал слово. И когда он стоял, провожая уходящих в Вечную Дыру адигенов, он видел ненависть в их взглядах, он чувствовал ее кожей, он знал, что отпускает смертельных врагов, но он дал слово. И он его сдержал. В отличие от Нестора дер Фунье, который свое слово нарушил. — Голос Помпилио усилился. — Нестор дер Фунье пошел против сюзерена, и я называю его отступником!
Валентин достал из коляски длинный сверток, в котором оказался штандарт рода дер Фунье. Помпилио чиркнул спичкой, и пропитанное алхимическим раствором знамя вспыхнуло голубым пламенем. И полетело на землю, упав у самых ворот особняка.
Старые адигены молчали, цеповоды негромко переговаривались, репортеры торопливо чиркали в блокнотах карандашами, а зеваки разразились возгласами. Зеваки всегда орут.
— Нестор дер Фунье — отступник!
Церемония порицания не имела официального значения, это было публично высказанное мнение. Это было сказанное вслух слово.
Это был позор, который не могла смыть даже кровь. Потому что смерть забирает все, кроме произнесенных слов.

* * *

Каатианский дар Альстер дер Бел оказался на Заграте во время становления империи. Он уже тогда звался Упрямым, этот волевой и решительный правитель, чье дарство располагалось в Беллских горах — самом труднодоступном районе Кааты. Он заявил Эдуарду, что никогда не признает его власть, попытался сражаться, потерпел поражение и был вынужден отступить в горы, штурмовать которые у Эдуарда не было никакого желания. И основатель Инезирской династии, которому хотелось, чтобы его называли Великим, а не Кровавым, предложил Альстеру изгнание. Дер Бел согласился и в сопровождении тридцати тысяч подданных отправился на планету, которую назвал Загратой. В мир, который он решил сделать своим.
Альстер не взял с собой вассальных адигенов, бросил их на Каате, и это позволило ему провозгласить себя королем, абсолютным властителем Заграты. Альстером Первым. И еще он строго наказал потомкам не пускать на планету старую знать. Никогда не пускать, ни при каких обстоятельствах.
Однако запрет, как это часто бывает, оказался нарушен.
Всё началось в начале Этой Эпохи, лет через пятьдесят после прибытия первого цеппеля. Правивший тогда Адольф I грезил богатой и могущественной Загратой, однако освоение даже главного, единственного обжитого континента шло не так быстро, как хотелось монарху. Требовались деньги, крупные вложения для создания сети железных дорог, требовались машины и современная горная техника для разработки обнаруженных геологами Герметикона залежей металлов. Но самое главное — требовались опытные, любящие землю люди, умеющие планировать на много лет вперед и добиваться поставленных целей. Требовались люди, умеющие управлять. Требовались адигены.
Но только те из них, которые согласились бы признать власть короля.
К счастью для Адольфа, на Каате, Верзи и Тинигерии нашлось достаточно безземельных адигенов, согласившихся обменять верность традициям на обширные угодья. Все они принесли королю присягу, дав слово не претендовать на власть, и поехали поднимать загратийский юг. А вместе с ними с Кааты, Верзи и Тинигерии пришли деньги их родственников. А еще — агрономы и механики, инженеры и ремесленники, врачи и ученые. Получившие землю адигены начали обустраивать ее на совесть, на века, и Заграта, которая за время изоляции едва сохранила признаки цивилизованности, стала хорошеть на глазах.
Но была и цена — семь южных провинций Заграты удерживало в повиновении лишь данное адигенами слово.
Тем не менее два с лишним столетия план Адольфа I приносил плоды. Заграта развивалась, адигены честно соблюдали наложенные на них ограничения, королей сторонились, но сепаратизмом не страдали. Все изменил дед Генриха II, Густав III, которого угораздило влюбиться в адигену из рода дер Фунье. Упрекнуть королеву было не в чем: она была верной и любящей супругой, родила Густаву четырех детей и никогда не лезла в политику. Открыто не лезла. Зато через год после коронации король снял все старинные ограничения на развитие южных провинций, и адигены постепенно, чтобы не раздражать монарха, начали создавать в Зюйдбурге промышленное производство.
А еще через двадцать лет всё в той же семье дер Фунье родился мальчик, которого нарекли Нестором.

* * *

— Повтори, — едва слышно попросил дер Фунье, однако все находящиеся на мостике «Длани справедливости» поняли, что адиген с трудом сдерживает бешенство. — Повтори.
— Он провел церемонию… или обряд… или… — Насмерть перепуганный радист с трудом подбирал слова. Вылетели они из головы. Взяли и вылетели. Пустота царила в голове радиста, самая настоящая Пустота. А вместо Знаков — разъяренный Нестор. И еще неизвестно, что хуже. — Я не запомнил…
— У тебя записано, — процедил дер Фунье.
Радист тоскливо посмотрел на лист бумаги.
— Читай!
— Помпилио дер Даген Тур провел в доме… в вашем столичном доме…
— Ну!
— Церемонию порицания, — прошептал радист.
У Нестора заиграли желваки.
Опытный капитан «Длани» отправился в самый угол мостика. Сообразивший, что к чему, Нучик последовал его примеру и даже зашел чуть дальше, укрылся за спиной цепаря. Рулевой по-уставному таращился в лобовое окно гондолы, но его губы дрожали. Рулевому очень хотелось стать частью оборудования, причем желательно в ста метрах и трех палубах от мостика. А радист неожиданно для себя подумал, что если выживет — обязательно признает ребенка, которого родила Эллен. Возможно, она и правда спала только с ним…
— Порицания, значит. — Нестор нехорошо усмехнулся. — Он сжег мой флаг?
«И обязательно съезжу к маме! Обязательно! Я не был у нее четыре года, я виноват! Добрые Праведники, пожалуйста, сделайте так, чтобы я еще раз увидел маму!»
— Да, — едва слышно ответил радист. — Он сжег ваш флаг.
И закрыл глаза. И бросился к стене, закрывая руками голову.
А взревевший дер Фунье вырвал привинченное к полу кресло и швырнул его в окно.

О таких, как Нестор, адигены говорили: «Рожден быть даром».
Умный, но не отрешенный от мира, дерзкий, но не наглый, амбициозный, но здравомыслящий, а еще — целеустремленный и упорный, доводящий любое дело до конца.
До десяти лет Нестор получал образование дома: знакомился с основами наук, учился верховой езде и обращению с оружием, много читал и жадно впитывал рассказы деда и отца о величайших адигенах Герметикона. Затем отправился в Альбург, в частную школу, где к двенадцати годам заслужил славу лучшего бойца — в мальчишеских драках один на один маленький Нестор гарантированно побеждал кого угодно, даже шестнадцатилетних здоровяков. Необычайная физическая сила и восторженное почитание ровесников могли превратить дер Фунье в заурядного провинциального адигена — громогласного любителя охоты, шумных вечеринок и молоденьких простолюдинок. Однако Нестор был умен. И знал, что ему нужно.
Знал с того самого дня, как повесил в своей комнате портрет Эдуарда Великого, легендарного основателя Инезирской династии.
«Я хочу быть непобедимым полководцем!» — заявил Нестор отцу.
И отказался снимать портрет человека, которого все адигены почитали тираном и убийцей, потому что полководца более великого Герметикон не знал.
С отличием окончив школу, Нестор отправился в лучшую военную академию Ожерелья — на Лингу. Поступил без труда, а учился так, что уже на третьем курсе ему предложили принять лингийское подданство: в ходе летних учений егерский полк дер Фунье наголову разбил вдвое превосходящего противника. Уже тогда стали проявляться черты, ставшие впоследствии визитной карточкой Нестора: стремительный маневр и сокрушительный удар в наиболее уязвимую точку, которую дер Фунье вычислял с убийственной точностью.
Лестное предложение лингийцев Нестор, к удивлению многих, отклонил. Объяснил, что подавляющее превосходство армии Лингийского союза над вероятными противниками не позволит раскрыться его таланту в полной мере. А после окончания академии отправился на Менсалу, которая уже несколько десятилетий не могла выбраться из трясины гражданской войны, поступил на службу к одному из местных князей и завоевал для него добрую треть континента. Вовремя уехал — привыкшие к вероломству менсалийцы благоразумно травили наиболее удачливых военачальников, — и поступил на службу в армию Компании. Чем вызвал неодобрительное ворчание всех знавших его адигенов: служить галанитам считалось делом унизительным. Но Нестор всегда знал, что нужно, и никогда не сворачивал с пути. Его первая боевая операция — вторжение на Кумру — произвела впечатление. А победа в Бирадии, когда дер Фунье без единого боя, одними только ловкими маневрами, заставил покинуть планету экспедиционный корпус верзийцев, привела директоров в экстаз. Нестор получил чин генерала — его он принял, и предложение принять галанитское гражданство, вкупе с титулом барона — которое отклонил. Дер Фунье не уставал подчеркивать, что он — загратиец и другой родины у него не будет.
Отслужив определенный контрактом срок, Нестор вышел в отставку и вернулся домой. Принял поместье из рук умирающего отца и с головой погрузился в повседневную адигенскую жизнь. Занимался сельским хозяйством, вкладывал деньги в промышленность, устраивал балы и даже как-то обмолвился, что ищет невесту.
И все решили, что он наконец-то успокоился.

— Ремонтную бригаду на мостик, — тихо произнес в переговорную трубу капитан. — У нас разбилось окно и… еще кое-что.
— Не думаю, что во всем этом есть хоть что-то важное, — кашлянув, произнес Нучик. — Не имеющий никакого значения пережиток прошлого.
Ураган по имени Нестор бушевал недолго и серьезных повреждений не нанес. Разбитое окно, две сорванные полки и два погибших кресла. Медикус заверил, что полученное радистом сотрясение мозга сильно на здоровье не скажется, а сломанное ребро обязательно заживет. Рулевой же и вовсе отделался легким испугом, подумаешь — синяк под глазом, чепуха! До капитана с Нучиком дер Фунье и вовсе не добрался — отвлекся на дверь. Но в тот самый миг, когда ему удалось сорвать металлическое полотно с одной петли, гнев Нестора оставил, так что работа осталась незаконченной и дверь сиротливо повисла в проходе.
Теперь дер Фунье стоял на самом носу гондолы и мрачно смотрел на стелющиеся под ноги облака.
— В конце концов, это его личное мнение, — продолжил барон. — Кому оно интересно?
Галанит говорил с приличествующей ситуации мрачностью, однако на душе у барона пели соловьи. Теперь, когда ярость адигена улеглась, Нучик буквально дрожал от восторга, смакуя в памяти перекошенное лицо получившего оплеуху выродка. Неужели честь — слабое место железного Нестора? Человека, не знающего ни страха, ни сомнений? Подобная сентиментальность не укладывалась у галанита в голове.
— Хотите, я организую убийство Помпилио?
— За что его убивать? — равнодушно осведомился дер Фунье.
— За то, что он вас оскорбил.
Нестор обернулся и пристально посмотрел галаниту в глаза.
— Что вы знаете об оскорблениях, барон?
— Ну…
— Вас когда-нибудь оскорбляли?
— Разумеется.
— Называли в лицо ублюдком? — издевательски уточнил адиген.
— Чуть хуже.
— За дело?
— Неважно.
— Раз «неважно», значит — за дело. Но в этом случае вас не оскорбили, барон, вас назвали так, как вы того заслужили. И Помпилио назвал меня так, как я заслужил. — Нестор говорил холодным, отстраненным тоном. Говорил мрачно, но уверенно. Говорил так, что у галанита не было никакого желания его перебивать. — Давным-давно моя семья поклялась не посягать на власть короля, я это слово нарушил. Я отступник, я это знаю. Имя дер Фунье опозорено. Но… — Нестор вновь повернулся к облакам. — Дер Фунье из каатианской семьи Харвес больше нет. Мои предки держались за это имя ради соблюдения традиций, но теперь, поскольку я планирую стать королем, мне нужно основать собственную семью. Загратийская династия не может быть побочной ветвью каатианской. Мне нужно имя…
И оно пришло. Словно бегало за ним всю жизнь, иногда всплывая в памяти, а иногда надолго прячась. Словно знало, что пригодится. Словно подмигивало, говоря: рано или поздно мы сольемся навсегда. Имя из детства и романтичной юности. Имя, означающее страшного зверя.
Тигр-одиночка, тигр-бирюк, избегающий общества себе подобных. Беспощадный и умный зверь, в чьи владения боялись заходить даже загратийские твирды. Таких тигров на Заграте называли «гуда».
— Теперь я Нестор Гуда, — произнес адиген. — Я всегда им был и благодарен Помпилио за то, что он помог мне стряхнуть пыль прошлого.

* * *

«Чтоб меня спорки сожрали! В первый раз перед нами открываются столь грандиозные финансовые перспективы! Великолепные перспективы!
В предыдущий, он же — последний, раз такие перспективы у нас были после окончания университета. Точнее, нам казалось, что они есть. А еще точнее, если бы ты, Энди, согласился отправиться на Верзи, как я предлагал, перспективы могли стать реальностью. Но ты, упрямец мулев, загнал нас на Заграту. Тихий мир тебе, уроду, понадобился! Свободное время для исследований! Ты думал, если станешь магистром, все короли и дары Герметикона передерутся за право назначить тебя придворным алхимиком? Думал, я помню. И еще ты мечтал о грандиозном открытии, которое позволит до конца жизни припеваючи жить на ренту. Мечтал? Я всё помню. А в итоге мы получили жалкую практику на задрипанной планете, за которую пришлось бы расплачиваться половину жизни. А вторую половину — существовать на те гроши, которые выплачивал бы олух, купивший эту мулеву практику у нас. Если, конечно, олух отыскался бы.
Нет, я решительно приветствую Нестора и затеянную им заварушку, благодаря которой ты, мой дорогой, но туповатый и нерешительный Энди, набрался смелости отправиться в путь. Наши новые друзья, конечно, ребята странные. Половина из них — полные кретины, а вторую половину я еще не видел. Но тем веселее. А самое главное — у них все в порядке с прибылью. Ты помнишь мои слова насчет финансовых перспектив? Так вот, я тут познакомился с Бабарским…»
Из дневника Оливера А. Мерсы alh. d.

Одного-единственного взгляда хватило Мерсе, чтобы понять, что алхимическая лаборатория «Амуша» оснащена, — как и было обещано, — наилучшим образом. А вдумчивое знакомство с местом работы лишь подтвердило первоначальный вывод.

Во-первых, свет. Некоторые реакции должны проходить в полной темноте, и алхимикам приходилось занавешивать окна, что, мягко говоря, неудобно. Здесь же строители предусмотрели специальную зону с рабочим столом, в которой можно было создать и непроницаемую тьму и — с помощью дополнительных ламп — режущий глаза свет.
Во-вторых, библиотека. Некоторые устроители лабораторий — в основном дары и короли — отчего-то считали, что алхимик обязан помнить все опыты наизусть, и не предусматривали специального места для книг. В отличие от них, владелец «Амуша» не только установил в комнате большой книжный шкаф, но и наполнил его наилучшими справочниками и трактатами. Главным же богатством шкафа было последнее, седьмое, издание Алхимического Универсума — двадцать томов и еще шесть с официальными дополнениями.
В-третьих, печь. Важно поблескивающий атанор оказался «Делателем 2000», дорогущим шедевром знаменитой тинигерийской фирмы «Сиверс». Мало того — к объемистому и мощному атанору было подключено едва ли не все предлагаемое «Сиверсом» дополнительное оборудование, позволяющее точно регулировать нагрев, давление, менять размер рабочей зоны, а также совершать многие другие операции, о которых Мерса знал исключительно по рассказам рекламных агентов. Помпилио не обманул: «Делатель 2000» позволял создавать любые боеприпасы. Во всяком случае, все боеприпасы, которые мог выдержать ствол из жезарского сплава.
Вдоволь налюбовавшись на свой новый атанор, Мерса перешел к перегонному кубу. «Самовар 5.7» всё той же, становящейся уже привычной, фирмы «Сиверс», во всё той же, становящейся уже привычной, максимальной комплектации. Удобнейшее управление, сменные колбы — стеклянные и металлические, дополнительный блок, позволяющий устраивать «баню»… «Самовар» обрадовал алхимика не меньше «Делателя».
А еще устроители лаборатории не забыли об охлаждающей камере, компрессоре, емкости для выращивания кристаллов, жаровне, в которой можно было развести открытый огонь, весах обычных и весах аптекарских, а также о точнейшем хронометре фирмы «Муре».
На правой от двери стене висела искусно выполненная эмблема четырех элементов, классическая алхимическая карта, которую Мерса любил разглядывать во время размышлений. Получается, у Форцы была такая же привычка. А левую стену украшала прекрасная копия классической картины Рекбранда «Гермес Трисмегист познает секрет астрелия». Художник изобразил праотца всех алхимиков в момент создания первого инструмента из звездного металла, которым, по преданию, стал обыкновенный молоток.
«Терпи, учись и познавай!» — вспомнил Мерса девиз своего университета, хмыкнул и отправился познавать дальше.
Помимо книжного, в лаборатории было еще три шкафа: для инструментов и материалов. Внутри, как убедился алхимик, царил идеальный порядок. Предшественник, судя по всему, был большим аккуратистом.
«Или же его заставили быть аккуратистом, — подумал Мерса, припоминая чистые, словно стерилизованные помещения „Амуша“. — Валентин не позволит превратить цеппель своего обожаемого мессера в помойку».
На самой нижней полке инструментального шкафа лежал большой черный рюкзак, к лямке которого была прикреплена бирка: «Упаковано лично мной. Г. Форца alh. d.» Рюкзак оказался парашютом.
Упаковал, но воспользоваться не пришлось.
Алхимик вздохнул: «Надо научиться паковать парашюты» и закрыл шкаф.
В верхнем ящике письменного стола алхимик обнаружил два журнала. В первом Форца вел учет использованных материалов: ради интереса Мерса проверил количество ртути — оно совпало с указанным, второй же был рабочим, в котором Форца описывал поставленные опыты. Мерса небрежно пролистал страницы и выяснил, что главной его задачей будет изготовление сложных боеприпасов для обожаемых бамбад Помпилио и анализ минеральных пород. Впрочем, попадались и любопытные опыты — примерно год назад Форце пришлось добывать воду.
«Куда же вас тогда занесло?»
Мерса вернул журналы в стол, открыл следующий ящик, вытащил из него массивную шкатулку черного дерева, крышку которой украшала простенькая надпись: «Цейз», открыл и замер в восхищении.
Гоглы.
«И даже, чтоб меня в алкагест окунули, не гоглы, а — Гоглы!»
Потому что оказавшиеся в шкатулке рабочие очки алхимика были настоящим произведением искусства.
Мягкая, высочайшего качества резина плотно прилегала к лицу — не удержавшись, Мерса примерил находку. Оправа толстая, со съемным держателем для дополнительных линз, но при этом легкая, почти невесомая, предельно аккуратно сделана из ильского сплава. Линзы… В шкатулке их обнаружилось шестнадцать пар: из стекла и кесийского хрусталя, с диоптриями и без оных, с измерительными линейками и спаренные, прозрачные, черные, дымчатые, красные, синие… Отдельно лежали две мощные лупы. Все линзы — без малейшего изъяна, сделаны настоящим мастером для настоящего мастера.
«Не отдам! Никому не отдам!» Мерса закрыл шкатулку и провел по крышке рукой. Его собственные алхимические гоглы, старенькие и простенькие, показались на фоне этого великолепия детской игрушкой, жалкой пародией на настоящий инструмент. Они не просто потерялись, они были растоптаны и унижены. Они наглядно демонстрировали, с чем приходилось работать алхимику до сих пор, до того, как он оказался на «Амуше». Они показывали, как далеко он шагнул.
«Ладно, хватит слюни пускать! Деньги у меня теперь есть, как только окажусь в Ожерелье, закажу себе такие же. А эти нужно вернуть».
Мерса понял, что найденные им гоглы принадлежали Форце, и решил отдать их кому-нибудь из членов команды. Причем — немедленно, пока естественное желание обладать сокровищем не заставило его передумать.
«Но кому? — Алхимик вышел в коридор и задумался. — Капитану? А какое капитану дело до вещей Форцы? Галилею? Или Валентину?»
Заглянул в кают-компанию — пусто, Мерса хотел уйти, однако заметил на открытом мостике человека в кресле, сообразил, что это может быть только офицер, вышел и…
— Мерса! Вот вы где! А я вас целый час ищу… Я — Бабарский.
Потягивающий чай толстяк совсем не походил на человека, который весь последний час носился по цеппелю в поисках неуловимого алхимика. И даже последние полчаса. И даже последние пятнадцать секунд. Скорее он походил на умиротворенного поросенка, которого бережно завернули в теплую цапу и вынесли подышать свежим воздухом.
— У меня хроническое воспаление верхних дыхательных слоев, приходится постоянно пить чай с каатианской мятой. У вас с дыхательными слоями все нормально?
— Не жалуюсь, — честно ответил алхимик.
— Это пройдет, — жизнерадостно пообещал Бабарский. — Решили прогуляться? А я вот давно не практикую пешие прогулки: радикулит, чтоб его пришпа сгрызла. Подхватил в арктическом походе, иногда до судорог доходит.
— Я заметил, вы здесь один… — со светской, как ему казалось, улыбкой произнес алхимик, облокачиваясь на тонкие поручни.
— Мы на цеппеле, Мерса, а здесь, чтобы остаться одному, нужно прыгнуть в «корзину грешника».
«Опять корзина!»
— Что это?
— Узнаете еще. А что это? — Бабарский указал на шкатулку. Чихнул и глотнул чаю.
— Гоглы. — Алхимик повертел футляр в руке. — Нашел в лаборатории.
— И решили выбросить? Но почему? Отличные, насколько мне известно, гоглы, пятьдесят цехинов, между прочим.
— Пятьдесят?!
Мерса понимал, что найденные очки хороши, даже очень хороши. Однако названная Бабарским сумма его потрясла. Выбрасывать гоглы Мерса не собирался, а теперь у него испарилось всякое желание их отдавать. К счастью, не пришлось.
— Они принадлежали Форце?
— Не принадлежали, — тут же ответил Бабарский. — Их сделал лично мастер Цейз по специальному заказу мессера. Это корабельное имущество, Мерса, часть лаборатории. Собственность мессера, если угодно.
— То есть я могу ими пользоваться? — обрадовался алхимик.
— Пользуйтесь на здоровье, — великодушно позволил Бабарский. — Кстати, Мерса, а почему мы с вами до сих пор на «вы»? Можешь называть меня ИХ.
— Их?
— Не их, а ИХ. Это мои инициалы: Иоахим Христофор Бабарский. ИХ, понимаешь?
— Легко.
— А ты сейчас Энди или Олли?
— Олли.
— Я так и подумал, — кивнул Бабарский. — Ты, говорят, смышленее. Но платить вам обоим будем все равно, как одному. Я, кстати, суперкарго, так что за жалованьем будешь таскаться ко мне.
— То есть с тобой надо дружить?
— Со мной надо дружить совсем не потому, что я сижу на корабельной кассе, Олли. Это, знаешь ли, чистая механика: мессер сказал — я выдал. У меня множество других достоинств.
— Каких?
— И один-единственный недостаток — очень хрупкое здоровье. — ИХ закашлялся: — Во всем виноваты бурная молодость, легкомысленное отношение к жизни и целый букет наследственных заболеваний. Я даже летом ношу шерстяное белье.
— Сочувствую.
Бабарский прищурился. Нехорошо так прищурился — ему показалось, что Мерса насмехается. Алхимик же, сообразив, что фраза прозвучала не так, как нужно, поспешил сменить тему:
— Ты играешь на каком-нибудь музыкальном инструменте?
Слишком резко, судя по вытаращенным глазам Бабарского.
— Я?!
— Рисуешь?
— А-а… — догадался ИХ. — Валентин грузил тебя геометрическим развитием личности?
— Я решил, что все офицеры «Амуша» в обязательном порядке имеют какое-то увлечение, которое…
— Я иногда стреляю, — перебил алхимика Бабарский.
«Ах да, ведь мессер — бамбадао».
— Это успокаивает нервы. У меня предрасположенность к депрессии.
ИХ глотнул чаю.
— Депрессия — это плохо, а мы говорили о твоих достоинствах, — припомнил Оливер.
— Главное мое достоинство в том, что ко мне идут за золотом, — с законной гордостью поведал суперкарго. — Появится, к примеру, у кого-нибудь нужда в деньгах, а тут я — Бабарский, всегда рядом.
— То есть ты — местный ростовщик?
— Не часто, — качнул головой ИХ. — Давать деньги в рост скучно, берут их идиоты, а я не люблю идиотов, и мессер не любит.
— Тогда я ничего не понимаю.
— Это потому, что ты еще не освоился. И я тебе в этом помогаю. — Бабарский поерзал в кресле. — Понимаешь, Олли, мессер путешествует, ему весело и приятно. Базза управляет самым быстроходным цеппелем в истории и шляется по всему Герметикону, ему тоже весело и приятно. И всем остальным — тоже. Но цеппель — это серьезно. Нужно менять Философские Кристаллы, доливать королевский уксус, ремонтировать машины, закупать масло и гелий, платить вам, оболтусам, жалованье и премиальные… Денег требуется уйма, а кто на «Амуше» отвечает за деньги? За деньги отвечает Бабарский. А почему он отвечает за деньги? Потому что Бабарский не понимает, как можно путешествовать без прибыли. Ты следишь за ходом моей мысли?
— Ты не просто суперкарго, — усмехнулся Олли.
И удостоился дружелюбного взгляда.
— Когда-то я вел дела мессера на Линге. Не управлял имением, конечно — храни меня Добрый Маркус от этого навоза, — я вел финансовые дела. Меня даже хотели… гм… Впрочем, об этом тебе знать рано… Так вот, я веду дела «Амуша». Хочешь заработать сто цехинов?
— Сто?!
— А что, за шпионаж тебе предложили меньше?
Мерса вздрогнул, но сумел быстро взять себя в руки. И даже выдал смешок:
— Ты и об этом знаешь?
— Не знаю, — махнул рукой ИХ. — Но всех, кто начинает работать на мессера, пытаются купить. Надеюсь, ты не отказался?
— К счастью, они встретили меня, а не Энди.
— Ну и молодец. Вернемся к делам, а то я совсем замерз на ветру. — Бабарский покашлял, демонстрируя то ли наследственный бронхит, то ли пресловутое повреждение дыхательных слоев, и поднял меховой воротник цапы. — Сто цехинов за участие в небольшом мероприятии.
— Что нужно делать?
За сто цехинов наличными Олли был готов на многое.
— Держать рот на замке и быть алхимиком.
— Это я умею.
— Но ты должен быть алхимиком на серьезной встрече, тебе придется проверить на подлинность слиток золота. В лаборатории есть все необходимое.
— То есть Форце это делать приходилось?
— И не один раз.
— Кто еще пойдет?
— Только мы, Олли, только мы. Ты уж извини, но вы с Энди выглядите одинаково: безопасными кретинами — как раз то, что мне нужно. Никаких громил, никаких телохранителей, только двое скромных мужчин, поскольку в нашем деле доверие — важнейшая вещь.
Выглядело предложение очень даже подозрительно, однако Мерса, поразмыслив, вероятность подвоха исключил. Бабарский, конечно, тип скользкий, однако офицера «Амуша», даже новичка, он не подставит, мессера побоится. Ему действительно нужна помощь алхимика, и он действительно уверен, что вдвоем они справятся.
— Договорились, — кивнул Мерса.
— Молодец, Олли. — Бабарский вновь поерзал в кресле. — Времени у нас мало, так что слушай и запоминай…

Глава 6,
в которой к Мерсе присматриваются, наследный принц принимает неверное решение, Вебер путешествует по ночному городу, а Помпилио опаздывает 

— Правильно ли я понял, мессер: адира Агата дает ужин в вашу честь?
— Совершенно верно, Теодор.
Валентин сдержанно кивнул — стекла пенсне неярко блеснули — и осведомился:
— Вы планируете быть заранее?
В ответе он не сомневался.
— Я люблю тетушку Агату, но у меня нет желания проводить в гостях больше времени, чем необходимо, — поразмыслив, ответил Помпилио. — Провинциалы назойливы, Теодор. Их интересуют светские сплетни и большая политика. О первом говорить скучно, а о втором — бессмысленно.
— Совершенно с вами согласен, мессер.
— К тому же кто-нибудь из гостей обязательно припомнит, что я холост, и мне представят шеренгу местных красоток, мечтающих о пышных балах и утонченных развлечениях. Целовать им руки я согласен, но общаться — храни меня Добрый Маркус!
Помпилио поцеловал медальон.
— Вы должны их простить, мессер, люди вашего положения нечасто навещают Заграту.
— Визит не должен превращаться в пытку.
— Совершенно с вами согласен, мессер.
— Вернемся к делам, Теодор, — предложил Помпилио.
— С удовольствием, мессер.
— Что мне надевать?
Они разговаривали в каюте адигена, большую часть которой занимала невысокая, но весьма широкая кровать в верзийском стиле: почти без спинки, зато с множеством подушек. Завершали обстановку две тумбочки и большое, очень мягкое кресло все в том же верзийском стиле. Помпилио только что принял душ и теперь, освежившийся, стоял перед большим зеркалом, рассеянно теребя пояс тонкого халата.
— Я рекомендовал бы остановить выбор на парадном мундире командора Астрологического флота, мессер. Я взял на себя смелость принести его из гардеробной.
Помпилио скептически оглядел висящий на вешалке мундир: белое сукно, золото, погоны с большой звездой, после чего — с еще большим скепсисом — покосился на парадную треуголку:
— Ты уверен?
Элегантный, но строгий мундир всегда вызывал у привыкшего к роскоши адигена сомнения. Мундиру не хватало пышности, зато присутствовали ненужные, на взгляд Помпилио, аксессуары.
— Как показывает опыт, мессер, командорское облачение производит на провинциалов неизгладимое впечатление, — хладнокровно ответил Валентин. — Кроме того, положение офицера Астрологического флота позволит избежать расспросов о политике. Полагаю, разговор будет вертеться вокруг путешествий по Герметикону, а это одна из ваших любимых тем. Я составил памятную записку, в которой перечислил шесть забавных и курьезных ситуаций, которые случились за последний год. По моим расчетам, эти истории помогут вам поддерживать разговор в течение двух часов.
— Замечательно, Теодор, замечательно… — Помпилио еще раз оглядел мундир, на этот раз дружелюбнее, и добавил: — Только сними аксельбанты и не вешай на пояс кортик — это чересчур.
— Совершенно с вами согласен, мессер. Полный парад в данном случае неуместен. — Валентин принял халат и подал хозяину сорочку. — Вы уже просмотрели утренний выпуск «Загратийского почтальона»?
— Я читал эту газетенку вчера и больше не собираюсь брать ее в руки. — Помпилио застегнул сорочку и взял брюки. — Увы, но приличное некогда издание превратилось в лживый листок. Я считаю, Теодор, о «Почтальоне» следует забыть.
— А вот они о вас помнят, мессер.
— Неужели?
Валентин протянул Помпилио газету.
— На первой полосе, мессер.
«Для чего прибыл в Альбург Помпилио дер Даген Тур? Что нужно махровому реакционеру и религиозному фанатику в нашем свободном мире? Будет ли Заграта оккупирована лингийцами?»
— Галанит все-таки нашел тему для передовицы, — протянул Помпилио, разглядывая крупную, на четверть полосы фотографию: он и три лингийских дара во время какой-то официальной церемонии. Все четверо в военной форме, все сосредоточенны и смотрят куда-то вдаль, возможно — в сторону Заграты. Снимок был подобран идеально, многократно усиливая лживые слова текста.
— Галанит? — Валентин удивленно поднял брови.
— Вчера тетушка представила мне Зопчика, главного редактора этого листка.
— Похоже, вы ему не понравились, мессер.
— При виде адигена у него пена с зубов капает.
— С клыков? — уточнил Теодор.
— С зубов, — махнул рукой адиген. — Откуда у этого головастика клыки? — Он «по диагонали» проглядел статью и продолжил: — Нестор — не единственная головная боль Генриха.
— У меня возникла точно такая мысль, мессер. Но должна быть причина.
— Компания обнаружила в Азеанской пустыне огромные залежи нефы. С Генрихом галаниты не договорились, а вот Нестор готов отдать им нефу в обмен на корону.
— На инкийскую корону? — уточнил Валентин.
— Галаниты, судя по всему, планируют разделить Заграту на два государства: Инкийское королевство на юге и что-то вроде республики на севере. У Нестора — нефа, у северян — сферопорт. Если Нестор затеет свою игру, ему тут же перекроют кислород. — Помпилио расправил воротник сорочки и закончил: — Я презираю галанитов, но они знают, как добиваться своего.
— И все дело в нефе? — Валентин покачал головой. — Неужели она так важна?
Валентин тоже любил поговорить о большой политике, но Помпилио никогда не называл его провинциалом.
— Все дело в новых механизмах, которые называются двигателями внутреннего сгорания.
— Если не ошибаюсь, они существенно проигрывают кузелям?
— Во всем, кроме размера, Теодор. На автомобиль кузель не поставишь.
— Автомобили кажутся мне роскошью, — заметил Валентин.
— А что ты скажешь об аэропланах, которые мы видели на Верзийской выставке?
— Они вызывают улыбку.
На самом деле неуклюжие устройства вызывали у прожженных цепарей не улыбки, а бодрое ржание. Скорость небольшая, высота полета небольшая, грузоподъемность, по цепарским меркам, попросту отсутствует. И для чего эти уродцы потребны? Цепари ходили смотреть на аэропланы с одной целью — поднять себе настроение.
— Паровинги, о которых так много говорили пять лет назад, кажутся мне перспективнее.
— Паровинги тяжелы и дороги, — не согласился адиген. — К тому же их разработку и производство не одобряет Герметикон. А самолеты галаниты могут строить без оглядки на кого бы то ни было, и я больше чем уверен, что за последние годы они изрядно продвинулись в своих изысканиях.
Валентин взялся за мундир, однако Помпилио покачал головой: «Не сейчас» — и прошелся по комнате.
— Аэропланы и автомобили лишь одна сторона медали, Теодор. На Галане уже производят бронеавтомобили и небольшие бронетяги, которые там называют танками. Двигатель внутреннего сгорания меняет облик армии, а нефа — кровь новых машин.
— И встречается не на всякой планете, — тихо произнес Валентин.
— Заграта же не только богата нефой, но и удачно расположена. Если планы Компании осуществятся, Заграта станет базой для экспансии в Северный Бисер.
— Мессер хочет сказать, что лингийцы проспали большую беду?
— Да, Теодор, именно так.
— И что мессер собирается делать?
Будет спасать Герметикон или оставит всё, как есть? Валентин не сомневался в способности Помпилио изменить ход истории, он просто уточнял ближайшие планы.
— Для начала мессер отправится на скучный ужин, — вздохнул Помпилио. Натянул мундир, повертелся перед зеркалом, однако застегивать пока не стал. Лишь протянул с сомнением: — Пожалуй, Теодор, ты был прав…
Шитья не хватало. Узоров и золотых пуговиц. Строгий мундир напоминал рубище.
— Благодарю, мессер. — Валентин придирчиво оглядел спину хозяина, провел по лопатке щеткой и осведомился: — Вы берете оружие?
— А надо?
— Радиосвязь делает мир ближе, мессер. Нестор уже знает о церемонии и, полагаю, несколько огорчен.
— Нестор не станет подсылать убийц — это неприлично, — поморщился Помпилио. — И окончательно его дискредитирует.
— Именно поэтому убийц могут подослать агенты Компании, мессер. Галаниты не упустят возможности подпортить Нестору репутацию.
— В твоих словах есть смысл, — признал после короткой паузы Помпилио.
— Благодарю, мессер.
— Распорядись насчет выезда, а я побуду в арсенале.
— Да, мессер.
Мы говорим Хоэкунс, подразумеваем — бамбада. Мы говорим бамбада, подразумеваем — Хоэкунс. Они вместе ровно столько, сколько существует Высокое искусство. И они будут вместе всегда, потому что… Мы говорим Хоэкунс, подразумеваем — бамбада.
Потому что по замыслу основателей Хоэкунса, высоким в Искусстве достижения цели должно было быть всё: и сам воин, и его оружие.
Некоторые считают, что бамбадой можно назвать любое качественно сделанное оружие. На Галане существуют даже «магазины бамбад». Заходите и выбирайте! Однако, несмотря на то что галанитское оружие и в самом деле считается одним из лучших, в арсеналах бамбальеро эти стволы — гости редкие. Потому что настоящие бамбады в магазинах не продают. Потому что настоящие бамбады — это идеал. Это сам Хоэкунс, воплощенный в оружейную сталь или жезарский сплав. Это друг бамбальеро, брат бамбальеро, это сам бамбальеро.
Чаще всего знаменитое оружие Хоэкунса изготавливается по индивидуальному заказу. Встречаются, конечно, исключения, к примеру, Бродяга из Листа создавал бамбады по настроению и ни разу не принял заказа, объясняя, что не чувствует людей — только оружие. Но Бродяга стал легендой еще при жизни, после первой же бамбады, и претендентов на его творения было в десятки раз больше, чем самих стволов. Остальные же мастера, получившие от Химмельсгартна право изготавливать бамбады, работали индивидуально, тщательно прорабатывая с бамбальеро все нюансы их будущего оружия. Кому-то нравится чувствовать тяжесть, кто-то предпочитает легкие сплавы, одни требовали украсить бамбаду золотом, другие ценили совершенство линий, у кого-то на руке не хватало пальца, а кто-то был левшой — две одинаковые бамбады появлялись только в том случае, если бамбальеро заказывал идентичную пару.
И уж совсем редко встречались составленные из бамбад арсеналы.
— Добрый день, — произнес Помпилио, включая свет.
Он всегда здоровался, входя в арсенал. И всегда с его лица исчезало привычное высокомерие и появлялось выражение, характерное для встреч с друзьями. Не с помощниками, а именно с друзьями. Старыми и надежными. С теми, кто дорог.
Помпилио постоял, разглядывая оружейные шкафы, и улыбнулся:
— Надеюсь, вы соскучились?
Ответом стала тишина, но он знал, что не ошибся. Потому что его друзья появились на свет вовсе не для того, чтобы пылиться в шкафах. Потому что вся их жизнь, их настоящая жизнь — это раскаляющий ствол грохот выстрела, летящая в цель пуля и упоение победой. Потому что другая жизнь бамбадам не нужна.
— Не уверен, что придется работать, — извиняющимся тоном произнес бамбадао, раскрывая дверцы самого большого шкафа, в котором хранились длинноствольные бамбады. — Просто хочу, чтобы кто-то из вас составил мне компанию в поездке. На всякий случай.
Он всегда рассказывал друзьям, что им предстоит делать. А рассказав — задумался.
В арсенале уважающего себя бамбальеро никогда не окажется оружия «престижа», оружия, приобретенного ради бахвальства или «для коллекции». Все бамбады Помпилио, в том числе и обладающие собственными именами «легенды», были боевыми. Каждой из них Помпилио пользовался в деле, знал, а точнее чувствовал, их достоинства, и теперь, стоя перед раскрытым шкафом, пытался представить, какие опасности могут подстерегать его при поездке к тетушке и какая из девяти длинноствольных бамбад справится с этими гипотетическими опасностями наилучшим образом.
«Три сестры Тау»?
Помпилио не удержался — прикоснулся к ложу тяжеленной пятнадцатимиллиметровой бамбады, изготовленной самим Бартеломео дер Га и способной остановить даже разогнавшегося стерча. Три ее нарезных ствола располагались вертикально — в первый и в последний раз знаменитый мастер применил эту компоновку, поскольку Помпилио недолюбливал широкое оружие. Прицеливаться из третьего, самого нижнего ствола было необычайно трудно, однако Помпилио был бамбадао, и его такие мелочи не смущали.
— Нет, красавица, не сегодня.
«Три сестры» не только останавливали стерча — при соответствующем боеприпасе они могли разнести на куски кузель паротяга, но вряд ли на них нападет паротяг. Если агенты Компании и в самом деле готовят засаду, цели будут значительно мельче. Целями станут люди, десяток, если не больше, людей. А значит, требуется что-то многозарядное и скорострельное.
— «Трактирщица»? Да, пожалуй, ты.
Пятьдесят лет назад ее изготовил Бродяга из Листа, мастер, которого Химмельсгартн ввел в Пантеон Величайших еще при жизни. «Трактирщица из Брсздо» — так правильно называлась эта девятимиллиметровая восьмизарядная бамбада, кокетливо украшенная золотым узором. По преданию, Бродяга ее создал после нескольких бурных ночей в объятиях пышнотелой красотки, а передавая первому владельцу, предупредил, что девушка весьма капризная и ухаживать за ней нужно на совесть. Помпилио на бамбады времени не жалел, чистил их лично, лишь изредка доверяя слуге, а потому у «Трактирщицы» не было причин для недовольства.
— Теодор, я возьму «Трактирщицу».
Появившийся в арсенале Валентин поклонился.
— Отличный выбор, мессер.
После чего помог хозяину застегнуть мундир.
— И еще прихвати «Улыбчивого Ре».
— Да, мессер.
— Я буду на мостике.
Где, как и ожидалось, обнаружился Базза.
При появлении Помпилио Дорофеев поднялся с кресла и сложил пополам газету, позаботившись о том, чтобы владелец «Амуша» увидел и заголовок, и свою фотографию под ним. Слова «махровый реакционер» и «религиозный фанатик» были обведены красным карандашом и украшены восклицательными знаками.
— Полагаю, заметка сделает жизнь экипажа веселее, — обронил Помпилио.
— Насколько я знаю, мессер, каждый офицер «Амуша» счел своим долгом приобрести минимум пять экземпляров сегодняшнего выпуска, — не стал скрывать Базза. — Статья имеет успех.
— Что вам понравилось в ней больше всего?
— То место, где… — Капитан посмотрел на подпись. — То место, где Зопчик сравнивает вас с прапрапрадедом, автором знаменитой фразы о галанитах. Весьма лестное сравнение, на мой взгляд.
— Благодарю, Базза. Вы, как всегда, сумели выделить самое главное.
— Всегда к вашим услугам, мессер.
Помпилио усмехнулся и подошел к боковому окну, из которого открывался вид на пригороды Альбурга. Не только на западные, ближайшие, но и на южные, расположенные на правом берегу Велиссы, в Новом городе. Обычно они не вызывали интереса: хаотичное нагромождение некрасивых домов и прагматичных складов не впечатляло привыкшего к изящной архитектуре адигена, однако сегодня дальние пригороды украсились столбами дыма, и Помпилио осведомился:
— В городе пожар?
— Десять минут назад сообщили, что толпа напала на винные склады. — Дорофеев стал серьезным.
— Винные склады? — Глаза Помпилио стали холодными-холодными. Он мгновенно просчитал ситуацию и сделал правильный вывод: — А они молодцы, не правда ли?
— Согласен, мессер, — вздохнул Дорофеев.
Еще несколько секунд Помпилио разглядывал столбы дыма, после чего перевел взгляд на город и вздохнул:
— У меня есть ощущение, Базза, что Генрих проиграет, даже одержав над Нестором победу. Проиграет, потому что ему некуда будет возвращаться.

* * *

«Я увидел совсем другой Альбург, Энди! Абсолютно другой!
Я увидел, что Альбург может быть опасным и коварным. В нем много золота и много зла. И порока, Энди, порока! У нашего тихого, похожего на прокисшее болото Альбурга на удивление порочная изнанка. В нем продают наркотики и предлагают себя малолетки. В нем полным-полно контрабандистов, а доблестная пограничная стража подкупается согласно прейскуранту. Здесь можно делать большие деньги и наслаждаться любыми, даже запретными, удовольствиями.
Альбург оказался омерзительной клоакой, мой дорогой Энди. Жаль, что я не узнал об этом раньше».
Из дневника Оливера А. Мерсы alh. d.

— Синьор, купите травы!
— Мальчик, я сегодня без лошади.
— Ха-ха-ха! Синьор большой шутник. А может, синьор ищет…
— Синьор ищет сделать, чтобы ты свалил. — Мерса отвесил приставучему торгашу легкий подзатыльник и с удовольствием огляделся: — Прекрасно! Просто прекрасно!
На взгляд Бабарского, в окружающей их помойке не было ничего примечательного, тем более — прекрасного, однако спорить с радостным алхимиком ИХ не стал. Пожал плечами и деловито потопал дальше, внимательно приглядывая за сохранностью поясной сумки.
Бабарский приказал алхимику одеться неприметно: простые штаны, грубые ботинки, тельник, лучше всего не очень чистый, другими словами сделать все, чтобы не выделяться в толпе завсегдатаев Хусса. Мерса подчинился, однако его неуемные восторги сводили маскировку на нет.
— Как думаешь, трава у него настоящая?
— Поговори с Галилеем, — недовольно пробурчал ИХ. — Но я бы не советовал.
— Говорить?
— Употреблять. Мессер не одобряет.
— А как же Галилей?
— Галилей вихель не курит, Галилей им дышит.
— А как мессер относится к пиву? — Алхимик с интересом посмотрел на очередную встретившуюся им таверну.
— Не в рабочее время.
— Это понятно.
— И рекомендует вино. Я с мессером согласен — вино полезнее. Красное, к примеру, хорошо действует на сердце, что для меня просто спасение. Я не рассказывал, как меня прихватило на Хамоке? Стояла ужасающая жара…
Какой-то забулдыга протаранил собой двери ближайшего кабака, вылетел, не удержался и распластался на грязной мостовой. Выскочившие следом вышибалы принялись деловито пинать его ногами.
— Прекрасно, прекрасно… — пробормотал Мерса. — Просто удивительно, что я до сих пор не бывал в Отлитом Хуссе. Здесь так весело.
— Пока у тебя есть деньги и ты никого не задираешь.
— И столько милых барышень…
Алхимик подмигнул выстроившимся на панели шлюхам и тут же получил не менее десятка предложений:
— Только для тебя, красавчик!
— Любое желание за пять марок, цепарь!
— За восемь марок можешь прийти с приятелем.
— Хочешь настоящий анданский поцелуй? Я умею.
— Чтоб меня в алкагест окунуло! Какие девочки!
— Ты, оказывается, любитель…
— Если жизнь не прожигать, она сгниёт, — хмыкнул Мерса. И вновь посмотрел на шлюх: — Как же я жил эти годы без Отлитого Хусса?
— Занимался самообразованием? — ехидно осведомился Бабарский. — Лучше бы уж женился.
— Ходил в Новый город, — честно ответил Мерса. — Я ходил, Энди на этот счет не парится. Там есть отличное заведение — «Смешливая Роза», но местные девочки выглядят интереснее.
— Лобковые манявки и триппер, — кисло сообщил ИХ. — Для особых ценителей припасена сымская гидра. Хочешь прослыть гидратиком?
— Неужели все так плохо?
— Иногда мне кажется, что я могу заразиться от одного их взгляда. Здоровье у меня хрупкое, нужно соблюдать осторожность.
Алхимик печально посмотрел на призывно улыбающихся красавиц: худеньких и грудастых, мясистых, с мощными бедрами и стройных, высоких и низеньких, привлекательных… У одной потекла тушь, но она этого не заметила, а товарки не подсказали. Вторая наложила слишком много крема и пудры: скрывает синяки. Третья шмыгает носом — верный признак гидры. Или простуды. Но гидра вернее.
— Девки без изъяна в портах большая редкость, — негромко продолжил Бабарский. — Цепари после Пустоты шизанутые, мяса ищут, как собаки. Слетают на берег и трахают все, что движется, не приглядываясь. Вот сутенеры и борзеют. А в городе расклады другие, там спокойнее.
— Теперь я понимаю, почему люди женятся.
— Значит, ты стал взрослым. — Бабарский свернул в переулок, но сразу же остановился, повернулся к Мерсе и очень серьезно поинтересовался: — Все помнишь, Олли?
— До последнего слова, — подтвердил алхимик.
Он понял, что его ждет последний инструктаж, а потому стер с лица ненужную улыбку.
— Внутри мы пробудем недолго — основная часть сделки свершится на улице. Ты молчишь и делаешь то, что я прикажу. Никакой отсебятины, здесь каждое слово слышат и оценивают. И не забывай оглядываться по сторонам, четыре глаза лучше двух.
— Если ты им настолько не доверяешь, то почему не пригласил в компанию парочку головорезов?
— Потому что парочка головорезов нас не спасет, Олли. Большой Флим входит в тройку главных, так что ребят у него вдоволь. Наша единственная надежда — гарантии Умного Зума и…
— И безобидная внешность, — перебил Бабарского алхимик. — Мы с Энди выглядим безопасными кретинами, я помню.
— Тебе, я смотрю, понравилось. — ИХ кашлянул, и Мерса понял, что суперкарго нервничает. — Итак, еще раз. Большой Флим привезет слитки загратийского казначейства, значит, на них должна стоять алхимическая метка…
— Которую я увижу с помощью шанского реактива и линзы Вристера.
— Не перебивай, — приказал Бабарский. — Наличие метки — отличная гарантия, однако есть вероятность, что Флим заплатил хорошему алхимику и тот разрисовал поддельные слитки. Это дешевле, чем отдавать настоящие. Поэтому нужно проверить один из слитков на подлинность.
— С помощью желтого кусаки и линзы Ухтомского.
А вот Мерса, к огромному своему удивлению, ни беспокойства, ни, тем более, страха не испытывал. Встреча с бандитами казалась ему приключением, одним из первых, что ожидали его на новой службе. Опасное приключение, вполне подходящее для романа, — два благородных мужа в окружении подлых разбойников, — но закончится оно, как и в романе, хорошо. В этом Оливер не сомневался.
— Я все помню, ИХ.
— Надеюсь.
Они сделали еще несколько шагов и остановились: открылась скрипучая дверь, судя по всему — черный ход какого-то кабака, — и в переулок неторопливо вышли пятеро плечистых парней в традиционных для альбургских бандитов кожаных жилетах и кожаных же штанах. Оружие при них было — Хусс это вам не Альбург, здесь полиция и в лучшие-то дни особой силы не имела, — но доставать пистолеты парни не спешили.
— Привет.
— Внутрь мы не пойдем, — прошептал Бабарский и сделал шаг вперед. — Привет, Слим.
И громко чихнул.
Молодой уголовник Мерсе категорически не понравился: презрительно оттопыренная нижняя губа, наглый взгляд, намеренно растягиваемые гласные — всё говорило о том, что парень чувствует себя настоящим королем альбургских улиц.
— Подружку привел?
— Отпросился у отца погулять?
На несколько мгновений в переулке установилась неприятная тишина. Бандиты ждали, что Слим вытащит пистолет и пристрелит наглого толстяка, Мерса предположил, что суперкарго добрался до запасов Галилея и переборщил, а ИХ дружелюбно разглядывал молодого уголовника, всем своим видом показывая, что не сказал ничего дурного. Просто осведомился. По-дружески.
И Слим нашел в себе силы сдержаться.
— А ты всё тот же прикольный ИХ, — нервно рассмеялся он, буравя Бабарского злым взглядом. — Совсем не изменился.
— Да, — признал суперкарго. — Я — это он. А вот ты — не Флим.
— Бумаги у тебя с собой?
Молодой бандит понимал, что настоящие векселя, на которые банкиры обожали ставить алхимические печати и защищать другими, еще более экзотическими способами, в трубочку не скрутишь и под одежду не спрячешь — их мять нельзя. Настоящие векселя возят в папках или планшетах, но ни того, ни другого у толстяка не наблюдалось. Даже сумки нужного размера не было: Бабарский хорошо подготовился к встрече.
— Мы вроде собрались кое-чем обменяться.
— Не пойми меня превратно… — доверительно произнес Бабарский, извлекая из кармана пару таблеток. — Извини, Слим, время принять лекарство. У меня язва, чтоб ее пришпа обнюхала, нужно соблюдать режим.
Он проглотил пилюли, кашлянул, сделал несколько шумных вздохов и продолжил:
— Так вот, Слим, ты хороший парень, из авторитетной семьи, и репутация у тебя что надо… Но учитывая обстоятельства, о делах я буду говорить с Большим Флимом. Когда он придет?
— Отец ранен, — угрюмо ответил молодой бандит. — Его подстрелили этой ночью.
— Ранен? — ИХ поднял брови, и Слим понял, что не сумел обмануть толстяка — раненый или нет, но на гарантированную Умным Зумом сделку Флим обязательно пришел бы.
— На самом деле отец при смерти. Я об этом помалкиваю, чтобы люди не запаниковали, и надеюсь на твое благоразумие.
— Я тоже на него надеюсь, — протянул Бабарский.
— Так что, если тебе нужна сделка, придется иметь дело со мной, — закончил Слим. — Или разбегаемся.
Еще на «Амуше» суперкарго говорил алхимику о главном правиле незаконных сделок: если обстоятельства неожиданно меняются — немедленно уходи. Но, к некоторому удивлению Мерсы, толстяк не отступил:
— Из нашего прошлого разговора я понял, что ты не в восторге от замысла отца, — припомнил ИХ.
— Отца подстрелили, — пожал плечами Слим. — Это лучший аргумент в пользу его замысла: нужно сматываться с Заграты, пока есть возможность.
— Умная мысль.
— Где бумаги?
— А где золото?
— Договоримся так: я показываю золото, а ты…
— Нет, Слим, так мы не договоримся, — мягко перебил бандита Бабарский. — Сначала я должен проверить слитки. Ты уж извини.
— Хорошо, — покладисто кивнул бандит. — Проверяй.
И махнул рукой.
Примерно через минуту — всё это время ИХ и Слим не отрываясь смотрели друг на друга, — в переулок медленно въехала запряженная парой лошадей повозка.
— Пятьдесят ящиков по десять слитков в каждом, — усмехнулся бандит.
— А еще пять тысяч?
— Доплачу изумрудами, — пообещал Слим. — Ассигнации же ты не возьмешь?
— Не возьму, — подтвердил Бабарский, скармливая лошади кусочек сахара. — А вот повозку на время арендую. Если ты не против, конечно.
— Я знал, что ты попросишь.
— Это и называется взаимопониманием. — ИХ угостил вторую лошадь, вытер руки платком, объяснив: «Слишком много грязи», и предложил: — Займемся проверкой?
— Пойдем внутрь?
— Лучше на свежем воздухе. — Бабарский кашлянул. — У меня астма, и врачи рекомендуют больше гулять.
— А если кто увидит?
— А что, твои ребята зря хлеб едят? Пусть никого не пускают.
Слим рассмеялся, обошел повозку, приподнял брезент, продемонстрировав штабеля плоских черных ящиков, и предложил:
— Выбирай.
Мерса ткнул пальцем во второй сверху:
— Этот.
— Как скажешь.
Бандит вытащил ящик, положил его на край повозки и откинул крышку. Алхимик едва сдержал крик: золото! Десять килограммовых слитков. Тысяча цехинов! Никогда в жизни Мерсе не доводилось видеть столь огромную сумму, такое богатство. Предложение ИХ проверить слитки алхимик воспринял спокойно: ну, да, проверить слитки, обычное дело. На «Амуше» это было всего лишь слово: слитки. А вот их вид Мерсу ошеломил.
— Заснул?
— Он изучает внешний вид, — поспешил объяснить Бабарский, незаметно наступая алхимику на ногу. — Мой парень — настоящий эксперт.
— Оно и видно.
Пришедший в себя Мерса натянул гоглы, в которых уже стояли линзы Вристера, достал из поясной сумки пузырек с шанским реактивом, вытряхнул несколько капель на оборотную сторону выбранного наугад слитка и аккуратно размазал реактив по поверхности. Через положенные четыре секунды на слитке появилась надпись: «Заграта. Генрих II».
— Ну? — требовательно поинтересовался Слим.
Для него и остальных наблюдателей поверхность слитка лишь слегка покраснела.
— Всё в порядке.
— В таком случае…
— Я еще не закончил.
Золото металл мягкий, но, тем не менее — металл, и сверлить его ручной дрелью удовольствие невеликое. Однако ИХ сказал — надо, и Мерсе пришлось постараться. Алхимик проделал отверстие до середины слитка, поменял в гоглах линзы, после чего капнул внутрь желтого кусаку. Из отверстия полезла синяя пена, которая показалась окружающим белой.
— Двадцатичетырехкаратное золото.
— Очень хорошо.
Слим захлопнул крышку ящика и жестко приказал:
— Теперь покажи бумаги.
— Теперь покажу.
Бабарский оглушительно свистнул, и в переулок вошел высокий мужчина в широкополой шляпе и длинном, до самых пят, плаще. На его плече висела большая сумка.
— Это еще кто? — недовольно поинтересовался Слим.
Его бандиты положили руки на оружие.
— Это мой посыльный, — хихикнул ИХ. — От слова «посылка».
Мужчина остановился в пяти шагах от повозки и вежливо приподнял шляпу. И Мерса вздрогнул: огромные зеленые глаза окружены точечками красных язв, рот слишком широк, еще бы чуть-чуть, и он протянулся бы от уха до уха, тончайшие, почти незаметные губы неспособны прикрыть крупные желтые зубы. Кожа землистая, на шее — струпья…
Спорки!
— Какого муля ты связался с нечистыми? — прошипел Слим.
— Потому что я им доверяю, — объяснил Бабарский. — А в чем дело?
Мужчина медленно, не сделав ни одного угрожающего движения, расстегнул сумку и показал лежащий в ней планшет.
Слим покраснел. Его бандиты глухо заворчали. Мерса торопливо собрал в поясную сумку свое имущество и встал рядом с Бабарским.
Теперь карты на столе. Теперь абсолютно ясно, что Слим собирался их убить. Теперь все зависит от того, рискнет ли молодой бандит связываться со спорки.
И теперь Мерса почувствовал страх.
А вот ИХ вел себя так, словно ничего не заметил. Он негромко чихнул, извинился, высморкался, снова извинился и поинтересовался:
— Где изумруды?
Никогда в жизни Иоахим Христофор Бабарский не был человеком известным, никогда не привлекал к себе внимания. Всегда оставался в тени.
Он вел дела со всеми контрабандистами Герметикона, лично знал крупнейших заправил преступного сообщества, проворачивал рискованные операции и… И никогда не попадался и не попадал. Ни на бандитские разборки, ни в полицейские сводки. Он был скользким, словно угорь, и осторожным, как пещерный вель. Он не оставлял следов, и против него никогда не давали показаний. Он был чист, как обкакавшийся младенец.
А все потому, что Иоахим Христофор Бабарский никогда не забывал составить «план Б».
— Умный Зум не только гарантирует сделки, он обязательно присылает арбитра. — Бабарский смотрел Слиму в глаза. Не улыбался, но тоном говорил язвительным. — А когда я узнал, что Большой Флим ненавидит спорки, то уговорил Зума назначить арбитрами именно их. Но ты не переживай, долго терпеть их общество тебе не придется.
Молодой бандит промолчал.
— Ты упоминал о моем благоразумии, Слим, теперь ты знаешь, что оно у меня есть.
В переулок вошли еще двое нечистых. Как и подручные молодого бандита, они были наряжены в кожаные штаны и жилеты, однако выглядели куда внушительнее. Помощники арбитра оказались настоящими гигантами, которые рождались только среди спорки, — два с лишним метра ростом, примерно столько же в плечах, бугрящиеся мышцы, длинные, почти до колен и толстые, как бычьи ляжки, руки. На фоне такой массы тяжелые дробовики казались игрушечными.
— Где мои изумруды? Надеюсь, ты не забыл их дома?
— Как бы… как бы…
На простецкой физиономии Слима, как в зеркале, отразился нехитрый замысел: вот он, смышленый Слим, пересчитывает векселя, вот он убивает тупых цепарей, вот он уезжает праздновать грандиозный успех в компании верных головорезов. Вот ему хорошо. А Умному Зуму — если этот человек и впрямь существует, он объяснит, что в Альбурге беспорядки и куда делись цепари, ему неведомо.
Слим не просто составил план, он уже счел его исполненным. Он пришел забрать свое, и эта решительность сыграла с ним злую шутку.
Ну, и жадность, конечно, куда ж без нее?
— Как бы…
— Как бы изумруды не нужны, нужны настоящие.
— Они в задней комнате. — Слим кивнул на дверь.
— Неси, — усмехнулся ИХ. — Мы подождем.
Алхимик пошатнулся и прикоснулся рукой ко лбу.
«Ему плохо? — Слим прищурился. — Тем лучше…»
Бабарский почувствовал движение и тихо бросил:
— Мерса?
«Нечистых мало, толстый и умник не в счет, значит, трое против шестерых. Вооружены двое, первый все еще держит в руке планшет…»
— Мерса? — упавшим голосом повторил Бабарский.
А тот огляделся с таким видом, будто только что оказался в переулке. Вытащил из кармана очки, надел их. Отшатнулся от повозки, раскрыл рот, увидев вооруженных людей, с трудом подавил крик, повернулся к суперкарго и жалобно спросил:
— Что я тут делаю?
«Сейчас или никогда!»
— Где бумаги?
— А где золото?
— Договоримся так: я показываю золото, а ты…
— Нет, Слим, так мы не договоримся, — мягко перебил бандита Бабарский. — Сначала я должен проверить слитки. Ты уж извини.
— Хорошо, — покладисто кивнул бандит. — Проверяй.

— Заснул?
— Он изучает внешний вид, — поспешил объяснить Бабарский, незаметно наступая алхимику на ногу. — Мой парень — настоящий эксперт.
— Оно и видно.
Говорят, в бою следует быть сильным. Это неплохо, когда нужно сломать противнику шею. Еще говорят, что в бою следует быть метким. Отличное, между нами говоря, качество — спасло немало жизней. Еще в бою следует быть хладнокровным. Здесь спорить не о чем: паникеры и в мирное-то время выживают плохо. И еще в бою следует быть удачливым.
Но самое главное — следует быть быстрым. Желательно, конечно, быстрым, сильным, метким, хладнокровным и удачливым, но идеал недостижим, приходится обходиться тем, что есть, а потому многие солдаты делают ставку на скорость. Скорость движения, скорость изготовки к стрельбе, скорость принятия решения — чем меньше мгновений на всё это уходит, тем выше шансы спастись.
Бабарский в солдатах никогда не служил, но со скоростью у него всё было в порядке.
Именно он начал драку, взорвав свою бомбу за миг до того, как Слим открыл огонь.
— Что я тут делаю?
— Кретин двуглавый!
ИХ бьет Мерсу в грудь и валит на землю.
Грохочут дробовики. Вопль. Картечь — не пуля, она повсюду. Мерса визжит. Ему вторят перепуганные лошади.
— Я ничего не вижу!
Дым повсюду, лезет в нос и рот. Заставляет слезиться глаза, которые и так ничего не видят. Бабарский нащупывает в кармане алхимика еще одну бомбу и швыряет ее в ближайшую стену. Грохот. От бомбы, дробовиков, пистолетов. Дыма становится больше. Мерса пытается подняться.
— Лежать!
— Я ранен!
— Лежать!
Бабарский бьет Мерсу в челюсть. Андреас возвращается на землю. Взгляд «плывет», но он все-таки различает выскочившего из клубов дыма бандита. Молодой парень целится из пистолета.
«Всё!»
Грохот. Картечь сминает грудь бандита и уносит его в дым. Мерса вновь поднимается и видит, что ИХ на чем-то повис. Клубы на секунду разбегаются, и становится ясно, что Бабарский пытается остановить перепуганных лошадей. Но не справляется. Полтонны золота спешат к улице. Их сопровождает сдвоенное ржание. Алхимик бросается следом.
Пуля попадает в стену, рикошетит и грызет мостовую в шаге от Мерсы.
«А где же грохот?»
Пистолеты он больше не различает, только бас дробовиков.
Лошади выносятся на улицу, где уже собралась кучка заинтересованных проходимцев. Сначала они разбегаются, а через мгновение, когда повозка останавливается — напуганные кобылы не справились с поворотом, — начинают приближаться к повозке. Они не знают, что в ней, но понимают, что стрельбу из-за ерунды не устроят. Маленький Бабарский бьет одного из проходимцев головой в грудь, а потом взрывает последнюю дымовую бомбу.
— Я ранен, — пытается сообщить алхимик.
Больше ему сказать нечего.
Высоченный мордоворот сбивает Андреаса с ног и стреляет куда-то в дым. Это он производит грохот, у него дробовик. Мерса вновь на мостовой и вновь ждет смерти. Мордоворот наступает ему на руку и скрывается в дыму. Алхимик успевает подхватить очки и на четвереньках скачет туда, куда скрылся Бабарский, оказывается в еще более густом дыму и врезается кому-то в колени.
— Чего разлегся?!
ИХ бьет алхимика ногой, заставляет подняться и тащит к повозке.
Грохот.
Лошади, не разбирая дороги, мчатся по улицам Хусса. Люди разбегаются. Бабарский пьет успокоительное и говорит, что такого дурака у него в компаньонах давно не было.
У Мерсы начинается истерика.
Спорки догнали повозку у сферопорта. Ну, не у самого порта, а у южной его окраины, где строения Отлитого Хусса плавно перетекали в официальные пакгаузы, а призванные следить за порядком пограничники лишь надували щеки да подсчитывали полученные от контрабандистов цехины. Да и не догнали их спорки — Бабарский сам остановился в условленном месте и подождал помощников. А когда нечистые подошли, коротко поинтересовался:
— Слим?
— Всё. — Ему ответил тот, что принес сумку.
Арбитр.
Второй, повесив дробовик на плечо, мрачно стоял сзади. Мерса его узнал: именно этот мордоворот наступил ему на руку. А перед тем — сбил с ног.
«Оказывается, он меня защищал…»
Подумал равнодушно, отстраненно. Подумал так, словно не его жизнь только что подвергалась смертельной опасности. Подумал и отвернулся.
— Твои люди?
— Минус один.
— Мне жаль.
— Это работа. — Спорки жестом показал, что приносить соболезнования не требуется, и предложил: — Посчитаемся?
— Охотно.
Бабарский спрыгнул с козел, и они с нечистыми отошли к задней части повозки. Говорили негромко, без надрыва, не спорили, а обсуждали. Вскоре подъехала еще одна телега, Андреас понял, что на нее перегружают часть ящиков, но даже не обернулся. Продолжил сидеть на козлах, уставившись невидящим взглядом в лошадиные хвосты и размышляя над чем-то.

«Олли, ты идиот!!!»
Из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

— Спорки считают, что это Слим убрал папашу, — жизнерадостно поведал ИХ. — Или сам грохнул, или нанял кого.
Нечистые остались там, в Хуссе, в обители порока, о существовании которого Андреас даже не подозревал. Пограничники Бабарскому лишь подмигнули, под брезент не полезли, и теперь повозка медленно тащилась к пятнадцатой мачте, законопослушно не съезжая с проложенных по территории порта дорожек.
— Умный мальчик, но дурак, — продолжил ИХ. — Совершенно не разобрался в принципах Омута, а всё туда же — за большими деньгами. Провинция!
— И что теперь? — угрюмо спросил Мерса.
Себя спросил, только себя. Однако Бабарский охотно поддержал разговор:
— Теперь всё хорошо. Спорки сообщат Умному Зуму, что нас пытались кинуть, а поскольку Большой Флим вне игры, золото поступает в распоряжение обиженных: двадцать тысяч нам, двадцать — Зуму и десять — спорки. Сделка закрыта. — ИХ помолчал. — Поскольку на слитках стоит клеймо казначейства, я продам их за пятнадцать или семнадцать, и «Амуш» будет обеспечен финансированием почти на год. А векселя я в другом месте пристрою, желающие найдутся.
Вот и всё: сделка закрыта. Ни слова об опасности, ни капли сожаления о покойниках. Сделка закрыта. Не первая и не последняя. Андреас почувствовал нарастающее раздражение:
— Получается, мы их ограбили.
Пока ехали, Бабарский в общих чертах изложил алхимику происходящее, и теперь услышал первое мнение. С которым не согласился:
— Мы пытались выжить, Энди, мы были готовы к честному сотрудничеству. А Слим всё испортил. И тебя, между прочим, едва не угробил.
Шальная дробина чиркнула алхимика по плечу в самом начале боя. Кожу распахала не сильно, однако тельник оказался безнадежно испорченным. Когда у Мерсы закончилась истерика, Бабарский кое-как наложил повязку и накинул Андреасу на плечи легкий плащ. А еще посоветовал зайти к Хасине.
— Болит?
— Нет. — Мерса мотнул головой, но тут же поправился: — Терпимо.
— Поздравляю с боевым крещением.
«Да пошел ты!»
На душе у Андреаса было противно. Мерзко, холодно и противно. Тоскливо было на душе у Андреаса, тоскливо от всего. От того, что Оливер с такой легкостью согласился принять участие в незаконной сделке. От того, что не посоветовался и даже не поставил Андреаса в известность. От того, что в него стреляли. И от того, что он, оказывается, изготовил дымовые бомбы, а значит, готовился к драке.
Противно было от понимания, что он, Андреас, совсем не знает Оливера.
— Как ты с ним уживаешься?
Бабарский догадался, о чем думает Мерса. Догадался, и вопрос свой, очень-очень личный, задал очень-очень мягко. Если и не как друг, то уж точно как тот, кому небезразлично.
Андреас вздохнул.
— С трудом… Ты даже представить себе не можешь, как это страшно: не помнить изрядную часть собственной жизни. Не помнить, что делал, с кем знакомился, кому что обещал… Несколько раз я просыпался в постелях с незнакомыми женщинами, три раза был крепко избит, а однажды он вообще увез меня на курорт…
— Что же в этом плохого?
Мерса покачал головой:
— Знаешь, ИХ, у Олли есть поговорка: «Все живут один раз, а я всего лишь половину». И я до сих пор не нашел, что ему ответить.
— Если не знаешь, что ответить, хотя бы прислушайся.
«К поговорке? К Олли? К его идиотским идеям?»
Андреас усмехнулся.
— У меня своя голова на плечах.
— Твоя ли?
— Иногда моя.
— Вот и подумай ею, пока она твоя.
— О чем?
— О том, что она не всегда твоя, Энди. И тот, кто ею иногда пользуется, — тоже человек. А самое главное, тот человек — это ты.
Да, человек. Да, это он. В этом Андреас никогда не сомневался, но и радости особой не испытывал. Потому что одно дело — не знать Олли и совсем другое — не знать себя.
Но думать об этом Мерса не хотел. Не нравились ему эти мысли, и выводы, к которым они вели, тоже не нравились. Слишком уж неприятными они были.
Вместо этого Андреас посмотрел на суперкарго и спросил:
— Зачем ты меня взял, ИХ? Я думаю, ты сам умеешь проверять слитки. И у тебя наверняка есть гоглы. А если и нет, ты мог бы позаимствовать из лаборатории. Зачем ты меня взял?
Повозка остановилась у мачты. С последней площадки замахали руками, и вниз отправилась большая группа — человек десять, не меньше, — цепарей. Сажать «Амуш» никто не станет: зачем привлекать к себе внимание? А потому десятикилограммовые ящики отправятся на цеппель пешим ходом. В мозолистых руках цепарей Помпилио.
А Бабарский слез с козел, погладил ближайшую лошадь по крупу, потом посмотрел на Мерсу и ответил:
— Мы на тебя смотрим, Андреас. Мы все на тебя смотрим.
«Логично. Они пойдут со мной в Пустоту. Они пойдут со мной в новые миры. Они хотят знать, можно ли на меня положиться? Всё логично».
— И что ты увидел? — тихо спросил Мерса.
— Тебе не понравится.
— Я имею право знать.
Но ответ Андреасу действительно не понравился.
ИХ улыбнулся:
— Передай Олли, что я его жду. Пусть заходит.
По крайней мере — честно.

* * *

— Добрый вечер, мессер. Добрый вечер, добрый синьор.
Сегодня старый Бен уже встречал и Помпилио, и Валентина, однако еще при первой встрече Теодор объяснил вознице правила: здороваться нужно всегда. Вот и приходилось стоять с обнаженной головой у повозки и приветствовать клиентов так, словно впервые их видел. И получать в ответ лишь сдержанный кивок от слуги. Впрочем, за полновесный цехин в день можно и потерпеть.
Валентин помог наряженному в черный офицерский мундир хозяину устроиться на диване, аккуратно разместил рядом с ним зачехленное ружье и патронташ, а сам привычно взобрался на козлы.
— Бен, ты знаешь, где находится поместье Агаты дер Суан?
— Да, добрый синьор.
— Мы едем туда.
— Как скажете, добрый синьор.
Возница ласково погладил лошадку вожжами, и та неспешно направилась к воротам сферопорта.
— Теодор! — требовательно произнес Помпилио.
— Я помню, мессер. — Валентин посмотрел на старика. — Ты обедал в городе?
— Я беру с собой бутерброды, добрый синьор. — Бен кивнул пограничнику и направил повозку в сторону Северного тракта. — Но я знаю, что происходит в Альбурге, добрый синьор, я говорил с другими возницами.
Старик отвечал громко, чтобы сидящий позади адиген его слышал.
— И что же?
— Люди вышли на улицы, добрый синьор. В Новом городе идет митинг Трудовой партии, там очень много людей. А на южных окраинах собралась большая толпа, которая разграбила винные склады. А в западных кварталах Старого города домохозяйки стучат по мостовым пустыми кастрюлями…
— Три больших события в разных концах Альбурга, — задумчиво произнес Валентин. — Поэтому полиция не успевает.
— Это случится сегодня, — хмуро произнес Помпилио.
— Совершенно с вами согласен, мессер, — обернулся к нему Валентин. — Не вернуться ли нам на борт?
— Как раз наоборот, Теодор, мы должны обязательно забрать тетушку.
— Извините, мессер, я не подумал.
— Пусть человек продолжает.
— Больше я ничего не знаю. — Бен ответил прежде, чем Валентин передал ему вопрос. Но ответил именно ему, повернув голову и глядя в глаза. — Все боятся, что наследник введет в Альбург войска.
— Почему боятся?
— Потому что никто не знает, чем это закончится.
На самом деле все знали. Или догадывались. И не хотели, чтобы их догадки стали реальностью.
— Где твоя семья, Бен? — неожиданно спросил Валентин.
— Спасибо, что спросили, добрый синьор, — улыбнулся возница. — Я отправил своих в деревню, к родственникам.
— Ты поступил правильно.
— Я знаю, добрый синьор, я знаю…
Северный тракт начался вдруг. Только что дорога тянулась мимо складов и мастерских, казавшихся логичным продолжением сферопорта, мимо небольших домишек, вокруг которых ковырялись в пыли куры и дети, мимо ферм и огороженных пастбищ, с безразличными коровами… Только что вокруг была жизнь. Но один-единственный поворот в корне изменил пейзаж. Теперь повозка тряслась по давным-давно мощенной, но давным-давно не ремонтировавшейся дороге, окруженной сомкнутым строем вековых деревьев. По пустынной, несмотря на то что день еще не закончился, дороге.
— Лес тянется на сто лиг, — проворчал Бен. — И в нем полно разбойников.
Ехать им было недалеко, поместье дер Суан располагалось в десяти лигах от Альбурга, на самом берегу Велиссы, однако плохая репутация леса заставляла возницу нервничать.
— Не беспокойся, Бен, — усмехнулся Валентин. — Если я правильно понимаю ситуацию, а я понимаю ее правильно, все местные разбойники сейчас в Альбурге.
— Теодор!
— Да, мессер.
— Ты взял книгу?
— Разумеется, мессер. Как вы приказали: сборник сонетов Джеймса Баймона.
— Почитай мне.
Поэзия навевала на Помпилио дрему, а лучшего способа скоротать путешествие еще не придумали…

Замок или поместье?
В мирах Ожерелья перед адигенами такой вопрос вставал очень редко. Земли на старых планетах были поделены давным-давно, тогда же были построены родовые гнезда, и большая их часть являла собой именно замки. Потому что мощные или просто хорошо продуманные оборонительные сооружения позволяли адигенам спокойно жить в окружении дружелюбных соседей. Миры Ожерелья помнили войны, помнили междоусобицы, помнили кровавое становление Инезирской династии и не менее кровавое восстание, которое вычеркнуло Империю из истории. Миры Ожерелья прошли долгий путь, и адигенские замки смотрелись на их землях органично. Естественно смотрелись, вызывая не снисходительную улыбку, а воспоминания о бурном прошлом.
А вот на молодых планетах, особенно на тех, где существовало единое государство, от принципа «мой дом — моя крепость» остались лишь архитектурные решения. Похожие на дозорные башни беседки. Изящные мостики через «якобы рвы», неспособные остановить и трехлетнего малыша. Точеные зубцы на едва превышающих человеческий рост стенах. И никаких угрюмых бойниц: внутри должно быть много света! На молодых и спокойных планетах адигены предпочитали поместья, и дом Агаты дер Суан был именно им.
Большой, красивый, выстроенный из коричневого, «королевского», камня, он казался настоящим дворцом и замечательно подходил для проведения шумных празднеств.
— Адира Агата!
— Адир Петер!
Облаченная в строгое вечернее платье старуха встречала гостей в Большом зале. Встречала с искренним радушием, поскольку мало их было — гостей. Мятеж дер Фунье оттолкнул короля от немногочисленных северных адигенов, что заставляло знатных людей нервничать. К тому же полиция перестала справляться с расплодившимися в северных провинциях разбойниками. На поместья еще не нападали, но адигены хорошо чувствовали возрастающее напряжение, и многие из них предпочли отправиться погостить к родственникам из других миров. Очень многие.
— Я был бы рад представить мессеру Помпилио внучку, но она, увы, уже на Андане. — Старый адиген взял бокал с шампанским.
— Почему же увы, адир Петер?
— Согласен, адира Агата, сейчас молодой девушке лучше быть подальше от Заграты.
— Или поближе к югу Заграты. Там спокойнее.
— Адир Фридрих, — укоризненно улыбнулась старуха.
— Нестор, в отличие от Генриха, знает, как нужно управляться с разбойниками.
— На юге их нет.
— Об этом я и говорю, адира Агата.
— Лет двадцать назад ты бы к нему присоединился. Да, Фридрих?
— Лет двадцать назад, Арнольд. Лет двадцать…
В большом, обожающем праздники поместье дер Суан собрались старики. Полтора десятка адигенов, самому юному из которых было хорошо за шестьдесят. Они заставили детей покинуть родину, убедили их уехать, переждать, а сами остались приглядывать за землей, которую называли своей. Они сидели в поместьях под защитой слуг, надежность которых с каждым днем вызывала все больше и больше сомнений, но отказывались переселяться даже в Альбург, потому что земли и дома были якорем, удерживающим их на этом свете. А еще потому, что они были не только богаты, но и горды.
— Король направил в провинции войска, но разбойников меньше не стало.
— Я слышал о вашей мельнице…
— Ее сожгли два дня назад.
— Мне жаль.
— Я искренне не понимаю, почему они это делают? Мельница необходима для нормальной жизни.
— Они об этом не думают, адир Фридрих.
— А о чем они думают?
— Им нравится разрушать. И еще они ненавидят землевладельцев.
— Хотят заполучить наши земли?
— Хотят нас убить.
— Ради наших земель?
— Ради того, чтобы убить. Наши земли приберут к рукам другие…
— Арнольд, я…
— Адиры, а что это за шум?

Осторожность, осторожность и еще раз осторожность.
Если хочешь поймать добычу, ты должен быть осторожным и незаметным — это вам скажет любой охотник. Нужно усыпить бдительность зверя, убедить его, что бояться нечего, заманить в ловушку и уж тогда наносить удар. Если всё сделано правильно, разящий выпад станет прологом убийства, а не схватки. Охотник обойдется без риска, обагрит руки кровью, оставшись в полной безопасности, потому что сопротивления не будет. Потому что зверь попросту не успеет приготовиться к схватке.
Осторожность и еще раз осторожность.
Тем более, когда зверь опасен, а охотники слабы и трусоваты. В том же, что его люди именно таковы, Хайме Линчик не сомневался. Он хорошо знал, что за мразь собиралась атаковать поместье: бывшие каторжане, беглые солдаты и опустившиеся сезонные рабочие. Их удел — резать зазевавшихся путников да нападать на беззащитные поселения. Вооруженных столкновений они старательно избегали, а потому еще ни разу не нападали на тщательно охраняемые жилища адигенов. Поместья обычных землевладельцев, не умеющих, как адигены, постоять за себя, грабили и жгли, разоряли хутора и фермы, а вот особняки знатных людей обходили стороной. И Хайме с огромным трудом удалось убедить разбойников не только объединиться — а на поместье дер Суан шли три банды, — но и напасть на адигенское логово. В результате пришлось заплатить бандитам по пять золотых на нос, подарить дюжину самозарядных карабинов и пообещать помощь наемников — никакие другие аргументы не действовали.
Линчик с удовольствием отказался бы от помощи разбойников, он не питал иллюзий насчет их боевых качеств, однако Мойза Пачик приказал свалить убийство адигенов на загратийцев, вот и приходилось мучиться.
Гораздо большую уверенность вселял в Хайме десяток присланных Пачиком менсалийцев. Закаленные в гражданской войне наемники были отличными солдатами, да к тому же сидели у галанитов на окладе, то есть готовы были исполнить любой приказ Линчика.
Именно менсалийцы и разработали несложный план операции. Десять разбойников они отправили в засаду, остальным двадцати велели скрытно подойти к особняку. Сигналом к атаке должно было стать нападение на коляску Помпилио, после чего смелая двадцатка врывалась в поместье и убивала собравшихся в нем стариков. Далее следовал грабеж и поджог. Себе наемники отвели роль резерва, объяснив засомневавшимся бандитам, что обязательно придут на помощь в случае проблем. На том и порешили.
Составленный «на коленке» план почти сработал: разбойники сумели окружить особняк. Однако остаться незамеченными им не удалось…

— Дым! — Бен резко остановил коляску и обернулся к Помпилио. — Поместье горит!
Перепуганный возница напрочь позабыл об этикете, чем заслужил осуждающий взгляд Валентина.
Теодор захлопнул книгу, посмотрел в указанном направлении, повернулся к хозяину и доложил:
— Поместье горит, мессер.
До особняка тетушки Агаты оставалось не меньше половины лиги, а потому и Валентин, и Помпилио различили не расслышанные возницей звуки выстрелов.
— Нужно вызвать полицию! Или солдат!
Бен не представлял, что делать. Знал одно — нужно как можно скорее уносить ноги. Бежать подальше от опасного места, утешая себя тем, что торопишься за помощью. Нужно спасаться.
— Я разверну коляску!
— Кто тебе дал право принимать решения? — Валентин сдавил руку возницы так, что тот вскрикнул.
— Теодор, скажи кучеру, что нужно ехать.
— Но там стреляют!

— Это он!
Метрах в пятидесяти от коляски из кустов выскочили вооруженные люди. Бороды и грязная одежда выдавали в них разбойников.
— Это он!!
Громыхнул первый выстрел. За ним еще один. И еще.
Старый Бен побелел. Валентин столкнул опешившего возницу на землю и натянул вожжи, не позволяя кобыле понести. И пригнулся, потому что знал, что не должен закрывать Помпилио обзор.
Разбойников заставил действовать Бен, его попытка развернуть коляску. Испугавшись, что главный из адигенов, за смерть которого Линчик обещал пятьсот полновесных цехинов, вот-вот сбежит, они выскочили из укрытия и бросились в атаку. Они видели, как возница упал. Они видели, как пригнулся — наверняка в ужасе пригнулся — оставшийся на козлах мужчина. И решили, что дело сделано. Они не сомневались в успехе.
А потом они увидели, что офицер наводит на них длинноствольный револьвер…

Говорят, чтобы стать великим мастером, нужно точно следовать канонам. Раз и навсегда выбрать дорогу и твердо следовать по ней к совершенству. Не отвлекаться, а самое главное — не распыляться. Если ты создаешь скрипки, не берись за медные трубы. Если строишь цеппели, не трать время на паровозы. Если умеешь возводить мосты — забудь о небоскребах. Так говорят, и в этих словах есть мудрость. Это правило поможет стать великим мастером. Но не сделает легендой. Этого правила достаточно только тем, кто не ищет большего.
Великий мастер Бартеломео дер Га создавал исключительно длинноствольные бамбады. Нарезные и гладкоствольные, двустволки и знаменитые трехстволки, кавалерийские и охотничьи — все они были длинноствольными и высоко ценились среди бамбальеро. Великий мастер Бартеломео дер Га твердо шел по своей дороге, но однажды услышал историю молодого бамбадао, который убил своего брата во имя древнего закона. Однажды увидел молодого бамбадао, который переживал страшнейшую трагедию. Однажды почувствовал боль молодого бамбадао и спрятался от нее в своей мастерской. Великий мастер Бартеломео дер Га отложил все дела, потому что встреча с молодым бамбадао вдохновила его на создание оружия. Потому что великий мастер Бартеломео дер Га был адигеном и знал закон.
Месяц спустя он приехал на далекий остров, куда удалился в попытке убежать от себя молодой бамбадао, и протянул ему оружие. Первую и единственную ручную бамбаду, которую создал великий Бартеломео дер Га.
Он протянул Помпилио оружие и сказал: «Я все понимаю».
Он протянул Помпилио оружие и сказал: «Его зовут „Улыбчивый Ре“».
И еще сказал: «Это подарок».
Если вам когда-нибудь доводилось стрелять из настоящей бамбады, вы наверняка помните необыкновенное чувство, возникающее в тот самый миг, когда ладонь ложится на рукоять. Упоительное ощущение невозможности промаха, полной власти над оружием и целью. Если же вам повезло стрелять из бамбады, созданной великим мастером, то ощущение превращается в уверенность. Вы больше не чувствуете, вы знаете. Но если вы не обычный человек, а бамбадао, у вас нет ни чувств, ни ощущений, ни уверенности — вы просто попадаете в цель. Потому что во время боя вы — не человек. И не человек с бамбадой. И даже не бамбада.
Во время боя вы — Хоэкунс.
В барабане «Улыбчивого Ре» ждали своего часа шесть патронов. К коляске бросились десять разбойников, и ни одна из выпущенных Помпилио пуль не прошла мимо цели. Движения бамбадао были плавными, но точными — чуть левее, чуть правее, чуть вскинуть ствол, чуть опустить, сделать шаг, чтобы компенсировать дергающуюся под ногами коляску. Свои движения Помпилио не обдумывал, он видел только одно — цели, которые необходимо достичь, и достигал их. Он видел и слышал все вокруг, но отсекал неважное: дерганые движения перепуганного Бена, взбрыкивающую лошадь и хрипы умирающих врагов. В барабане «Улыбчивого Ре» ждали своего часа не простые патроны, но алхимические «косые молнии», снабженные разрывными пулями чудовищной мощи, способные оторвать руку и даже ногу, способные разнести на куски голову и разворотить грудную клетку. И они отрывали разбойникам руки и ноги, разносили на куски головы и выворачивали наизнанку грудные клетки. Они сеяли ужас, а потому последнего из первой шестерки бандита Помпилио застрелил в спину — разбойники пустились наутек.
Они надеялись спастись.
У них было четыре секунды.
Именно столько ушло на перезарядку «Улыбчивого». А потом бамбадао продолжил, и четыре секунды, как выяснилось, никому не помогли.
Грохот, грохот, грохот…
Падающие на землю тела. Самое последнее — в шаге от спасительных зарослей.
— Валентин!
— Уже, мессер! — Теодор ударил кобылу кнутом. — Бен! Сиди здесь, мы скоро вернемся!
Коляска помчалась к поместью дер Суан. Мрачный, как сама смерть, Помпилио добавил в каморы «Улыбчивого» патроны и принялся распаковывать «Трактирщицу». Нахлестывающий кобылу Валентин думал о том, что мундир хозяина придется чистить алхимическими растворами.

— Какого муля они заторопились?
— Быдло, — хмыкнул Ивар, предводитель менсалийцев. — Не сумели спрятаться и были обнаружены, на Заграте нет приличных воинов.
— Ты прав, — согласился Линчик. — Эти животные способны лишь ковыряться в земле.
И не стал добавлять, что животные с Менсалы способны лишь убивать. Как и любой нормальный галанит, Хайме считал людьми исключительно сородичей. Все остальные были «шва» — не галаниты, а значит — не люди.
Ивар продолжал невозмутимо таращиться на развернувшееся у особняка сражение, и Линчику пришлось напомнить наемнику об обязанностях:
— Не хочешь принять участие в драке?
Лбы менсалийцев перехватывали черные повязки, они всегда надевали их перед сражением, однако вступать в него вожак наемников не торопился.
— У них всё хорошо, — хладнокровно ответил Ивар.
И, как ни странно, был прав.
Бандиты сполна воспользовались эффектом неожиданности. Они перебили изрядную часть слуг, прорвались к дому и, видимо от радости, подожгли левое крыло. Остатки защитников забаррикадировались в правом, вокруг которого шла оживленная перестрелка.
— Минут через десять огонь перекинется на центральную часть дома, а потом…
— Плевать на поместье! Нам нужен Помпилио! Вдруг он увидел дым, и…
— Я слышал выстрелы. — Ивар тоже умел перебивать собеседников. — Полагаю, ваш Помпилио уже мертв. Хотя…
Менсалиец поднес к глазам бинокль и понял, что не ошибся: один из сидевших в укрытии разбойников получил пулю в спину. Ивар прикинул приблизительную траекторию, посмотрел на опушку леса и вздрогнул.
Роскошный особняк пылает. Плачет в небо черным дымом, прощаясь со всеми, кто его знал, со всеми, кто его любил и кому он служил. Роскошный особняк умирает.
Большинство стекол выбито, двери распахнуты, на мраморных ступенях переднего крыльца лежат три трупа. И на газоне — еще три. И еще тела на дорожках. А за спиной роскошного особняка горит конюшня, и какой-то мальчишка, наплевав на стрельбу и огонь, возится с воротами, пытаясь спасти обезумевших лошадей. Руки мальчишки обожжены, из глаз текут слезы, но он не уходит. Он плачет в голос, он кричит от боли, но продолжает возиться с замком. Он не видит набегающего сзади разбойника, не видит, что тот уже заносит над его головой топор, не видит… И не увидел.
Потому что именно этого бандита Помпилио снимает первым.
Коляска остановилась на опушке, на небольшом пригорке, с которого открывается замечательный вид на особняк дер Суан. На разгром. На поле боя.
Помпилио изучает картину, как эксперт — полотно художника. Он видит всё целиком, весь замысел и каждую деталь, каждый эпизод боя, каждый мазок. А выбрав цель, вскидывает «Трактирщицу» и наносит на полотно свой штрих.
Выстрел. Укрывшийся за каретой разбойник валится на землю. Подпись: Помпилио дер Даген Тур.
Выстрел. И падает на дорожку человек с факелом. Подпись.
Выстрел. И на ступенях крыльца появляется еще один труп.
До особняка четверть лиги. Для «Трактирщицы» — пустяк, для Помпилио — тем более. И пули в бамбаде подходящие — тяжелые «единороги», пробивающие стальной лист с тысячи шагов.
Выстрел. Выстрел. Выстрел.
Не бой, а бойня, хладнокровное убийство, но тонкости бамбадао не волнуют, ибо сейчас он не человек, а Хоэкунс. Он ищет цели.
Выстрел.
Разбойники понимают, что беспощадный, не знающий промаха воин их попросту отстреливает. Разбойники начинают суетиться, искать другие укрытия и попадают под огонь приободрившихся защитников поместья. Слуги дер Суан знают, что хозяйка ждала на ужин бамбадао, и встречают прибытие Помпилио радостными воплями.
Выстрел. «Единорог» насквозь прошивает деревянный забор и входит в грудь укрывшегося за ним бандита. Следующая пуля попадает убегающему разбойнику в спину. Он подпрыгивает, кричит, потом падает на клумбу с белыми лилиями и царапает ногтями землю. Выстрел…
— Они разбегаются! — орет Хайме.
— Нет.
— Нет?!
— Они умирают, — уточняет Ивар. — Не успеют разбежаться — бамбадао их перебьет.
— Сделай что-нибудь, кретин! За что тебе деньги платят?!
Менсалиец отвечает галаниту злобным взглядом, но слова его, тем не менее, весьма сдержанны:
— Пачик не говорил, что придется воевать с бамбадао.
— Какая разница? Вас десять человек!
— К дому пошли тридцать.
— Там был сброд, а вы…
— Мы не пойдем! — отрезает Ивар. И менсалийцы поддерживают вожака одобрительным гулом. Черные повязки исчезают в карманах. Боя не будет.
— Испугались?
«Твари! Тупые животные! Ублюдки!»
Коляска подъезжает к особняку. Лысый адиген в белой офицерской форме спрыгивает и бежит к крыльцу. Кажется — вот он. Один. Иди и убей. Но… Но десять менсалийских головорезов не испытывают никакого желания атаковать одинокого адигена.
— Он занят, пытается спасти людей из огня… Вы можете подобраться…
Хайме почти умоляет.
— Это бамбадао, синьор Линчик, — угрюмо отвечает менсалиец. — Если разбойники убили его тетушку, нам нужно быть как можно дальше отсюда.
— Ты что, смеешься?
— Поверьте, синьор Линчик, мне доводилось видеть взбешенного бамбадао — нам лучше уехать.
— Я доложу о проявленной трусости агенту Пачику, — обещает Хайме. — Я думаю, он вас…
— Зато я останусь жив, — пожимает плечами Ивар и разворачивает коня.
Линчик скрипит зубами.

— Тетушка Агата!
Дым обжигает ноздри и глотку. Стены дышат огнем, перекрытия готовы обрушиться, некоторые балки уже на полу, но Помпилио не уходит. Мечется по комнатам и кричит:
— Тетушка!
Валентин успел облить его водой, но она уже испарилась. Скоро начнет испаряться плоть, точнее — жариться. Но Помпилио не уходит.
— Тетушка!!
Большого зала почти не существует. Сейчас это печь, которая скоро станет пеплом, но Помпилио замечает тело и бросается в огонь. Успевает вытащить старушку и бегом несет ее к дверям. Он уже знает, что Агата дер Суан мертва, но не собирается оставлять ее в гибнущем доме. Он хочет сказать ей «прощай». Он должен сказать ей «прощай».
— Мессер, сюда!
Верный Валентин заставил слуг таскать воду и сумел сделать для Помпилио коридор. Не безопасный и не длинный, но сумел. Помпилио выбегает во двор, и слуги, как по команде, прекращают таскать ведра. Они понимают, что дом обречен. Слуги останавливаются, а верный Валентин подходит к хозяину и очень тихо говорит:
— Мне очень жаль, мессер.
И в его голосе столько же горечи, сколько в задымленных легких Помпилио.
Адиген бережно кладет Агату дер Суан на землю, садится рядом и говорит:
— Пусть все уйдут.
— Да, мессер.
Но Помпилио уже не слышит слугу. Он держит старуху за руку и беззвучно просит у нее прощения за то, что опоздал. Потом молчит. Потом снимает с груди медальон, целует изображение Доброго Маркуса, наматывает цепочку на руку, закрывает глаза и начинает молиться. Очень-очень тихо. Очень-очень искренне.
Особняк умирает, конюшня уже умерла, слуги пытаются спасти флигель и хозяйственные постройки. Они не обращают внимания на мертвых, потому что нужно победить огонь. Потому что мертвые никуда не денутся. Слуги таскают воду, а на опушке появляется Бен. Он смотрит на пылающее поместье, на суетящихся слуг, на разбежавшихся коней, потом замечает уцелевшую коляску, живую кобылку при ней и возносит хвалу святому Альстеру.
А рядом с коляской сидит на земле рыдающий мальчишка. Валентин мажет его обожженные руки густым кремом, перевязывает куском ткани, треплет по голове и что-то говорит. И мальчишка перестает плакать. Он недоверчиво смотрит на Теодора, а тот с серьезным видом кивает, подтверждая свои слова, и снова треплет его по голове. Не снисходительно, а с уважением. Мальчишка озирается, смотрит на разбежавшихся коней и неуверенно улыбается. Его руки заживут еще не скоро, они горят, и боль рвет мальчишку, но он смотрит на спасенных лошадей и улыбается. Он знает, что поступил правильно.
А Помпилио продолжает молиться.
Тетушка Агата родом с Кааты, ее ждет другой Праведник, но Помпилио всё равно молится Доброму Маркусу, уговаривая лингийского покровителя позаботиться о женщине, которая была дорога одному несчастному адигену. Помпилио молится, потому что ничего другого для Агаты дер Суан он сделать не может. Потому что он опоздал.

* * *

— Мы требуем свободы!
— Свобода для всех!
— Да здравствует свободная Заграта!
— Да здравствует Трудовая партия!
Лозунги неслись уже над всем Альбургом. Отравленным ветром струились по старинным улицам, устраивали небольшие торнадо на площадях и перекрестках, вертясь вокруг поднявшихся на ящики пропагандистов, и летели дальше. Лозунги проникали в уши и впивались в души. Лозунги нашептывали: «Будет лучше», «Будет лучше»… И требовали: «Повторяй!»
— Мы хотим равноправия!
— Мы хотим счастья!
— Да здравствует Трудовая партия!
И люди повторяли.
Первые два часа митинг Трудовой партии был действительно мирным. Ораторы держали себя в руках, радикальных идей не высказывали и полицейских не раздражали. Разогревали толпу лозунгами горячими, но законными, вполне укладывающимися в рамки парламентской борьбы. Однако потом на западе появились столбы дыма. Пошел слух, что толпа разграбила винные склады. Поднявшийся на трибуну Майер заявил, что полиция стреляет в людей, и показал окровавленного человека.
Началось волнение.
А наблюдавшие за митингом полицейские упустили момент для вмешательства, не поняли, что собравшуюся на Университетской площади толпу пора разгонять любой ценой.
— Мы хотим свободы!
— Мы хотим счастья!
И, наконец:
— Долой монархию!
Разгоряченные люди ощутили свою силу и поверили в свою безнаказанность. Требовали счастья и свободы так, словно их должны были вынести в мешках и раздать всем желающим. Они орали.
И, продолжая требовать лучшей доли, подожгли первый магазин…
— Где Фаулз? Где Стачик? Где наше правительство?
Узнав о беспорядках, наследник затребовал во дворец всех первых лиц государства, однако премьер-министр и генеральный казначей приглашение проигнорировали. Точнее, они его попросту не получили, и сей печальный факт привел двенадцатилетнего принца в крайнее раздражение.
— Курьеры доложили, что их дома пусты!
С тех пор как король покинул столицу, Генрих-младший отказался от любых камзолов, кроме бирюзовых, цвета загратийского флага, показывая, насколько серьезно относится к возложенной на него ответственности. Обычно этот цвет подчеркивал бледность наследника, однако сейчас принц раскраснелся, не стеснялся жестикулировать и отчаянно напоминал отца.
— Смелость несвойственна штатским, ваше высочество, — громко произнес полковник Синклер. — Полагаю, Фаулз и Стачик покинули Альбург.
— Сбежали?! — Генрих-младший стукнул кулаком по столу. — Предатели!
— При всем уважении, ваше высочество, я не считаю присутствие указанных господ обязательным, — подал голос Джефферсон. — Сейчас нам пригодился бы генерал Махони, но он с вашим отцом. — Начальник полиции вытер со лба пот и кивнул на военного: — К счастью, у нас есть полковник Синклер.
Офицер вскинул голову.
Он несколько робел в присутствии наследного принца и старого генерала, поскольку общаться со столь высокопоставленными особами Синклеру удавалось крайне редко. Был он обычным командиром обычного пехотного полка, звезд с неба не хватал и в командующие не метил. В начальниках альбургского гарнизона оказался только потому, что все остальные возможные кандидаты отправились с королем на юг. За славой и карьерой. Которые, как выяснилось, можно добыть и в столице. Синклер сообразил, что решительное подавление назревающего бунта не останется незамеченным, что Генрих II обязательно обратит внимание на перспективного офицера и, возможно…
— Генерал Джефферсон, что происходит в городе?
Вопрос наследника вырвал полковника из приятных размышлений о карьерных перспективах, заставив спуститься на грешную землю.
— Полиция не справляется, ваше высочество, — честно ответил старик.
— Такой ответ становится дурной традицией, — заметил Генрих-младший.
Он старался во всем походить на отца, даже недовольную интонацию скопировал, заставив генерала едва заметно улыбнуться. Затем уселся на краешек большого отцовского кресла и, положив руки на письменный стол, твердо произнес:
— Я был уверен, что на вас можно положиться, Джефферсон.
Старый генерал мог бы сказать, что полиция — всего лишь дубинка, которую вынимают в самых крайних случаях, что народ довела до возмущения череда правительственных ошибок, что он давно предлагал ввести запрет на публичные акции, но всякий раз получал приказ «Не препятствовать нормальному течению политической жизни». Он мог бы сказать, но не видел необходимости в оправданиях. Вместо этого пообещал:
— Я постараюсь удержать мосты, ваше высочество, и не позволить им перейти на левую сторону Велиссы.
— Хотите отдать погромщикам Новый город?
— К утру они протрезвеют, ваше высочество, толпа поредеет и мы сможем…
— Чушь! — резко бросил Синклер.
— Что?
Полковник сделал шаг вперед и в упор посмотрел на юного принца.
«Я должен его убедить!»
Нужно выдернуть власть из рук Джефферсона! Нет сейчас ничего важнее, иначе после победы придется делить славу на двоих. Старика необходимо отодвинуть! И только после этого разбираться с бунтовщиками.
— Вы совершенно правы, ваше высочество, до утра бунтовщики успеют разорить половину Альбурга, что само по себе отвратительно. Но дальше будет только хуже. Я убежден, что утром к погромщикам присоединится отребье со всей провинции. Вы ведь знаете простолюдинов, ваше высочество: почуяв слабость законной власти, они вцепятся в нас мертвой хваткой. Их нужно раздавить сейчас, пока бунт не набрал обороты! Только так вы сможете отстоять столицу, ваше высочество. Только так вы окажете реальную помощь вашему отцу…
— Полковник! — перебил Синклера возмущенный генерал. — Что вы говорите? Одумайтесь!
— У меня есть план, — четко ответил полковник. И вновь обратился к принцу: — Поскольку полиция расписалась в бессилии, без помощи войск не обойтись. И чем скорее мы предпримем решительные шаги, тем лучше. Мы выведем на площадь Святого Альстера бронетяги, они обеспечат охрану дворца и продемонстрируют бунтовщикам, что вы, ваше высочество, шутить не собираетесь…
— Да, это так, — кивнул Генрих-младший.
Двенадцатилетнему принцу очень понравилось последнее замечание военного.
«Я — наследник. Я должен быть твердым! Я не собираюсь шутить!»
— А на правый берег бросим пехоту и драгун…
— Ваше высочество, не позволяйте ему вас убедить! Синклер понятия не имеет, что происходит. На улицах не люди, ваше высочество, а закусившая удила толпа! Сейчас она способна на всё и не нужно ее раздражать. Мы перекроем мосты и удержим Старый город. Но если вы пошлете на ту сторону солдат — прольется кровь!
— Я не позволю превратить Альбург в руины! — взревел Синклер.
— А я не хочу устраивать бойню!
— Бунтовщики заслужили наказание! Они призывают к свержению монархии!
— Что вы сказали? — удивился принц.
Его глаза вспыхнули, сделав до крайности похожим на отца.
— Разве генерал Джефферсон не докладывал? — Полковник прищурился. — Собравшаяся перед парламентом толпа требует свержения монархии.
Юный принц пронзительно посмотрел на полицейского.
— Это так?
И сжал кулачки с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
Старик понял, что проиграл.
— Синклер, вы — безумец.
— Полковник, изложите ваш план.
Победа, победа, победа! Синклер с трудом подавил радостную улыбку и принялся чеканить слова:
— Его величество оставил под моим началом четыре тысячи человек, включая драгунский полк, а это тысяча отборных сабель. Мы перейдем Велиссу, подойдем к толпе двумя колоннами, вынудим ее отступить на юг и рассеем в пригородах. Гарантирую, ваше высочество: к утру бунт будет подавлен, а его организаторы окажутся в тюрьме. Слово за вами.
Мальчишкам нравятся воинственные взгляды. Мальчишкам кажется, что с помощью силы можно решить любую проблему. Мальчишки считают, что быть героем и быть победителем — одно и то же.
— Ваше высочество, я настоятельно не советую…
— Учитывая сложившиеся обстоятельства, я объявляю в Альбурге осадное положение и передаю власть полковнику Синклеру! — громко произнес принц. — Джефферсон, познакомьтесь с вашим новым командиром.

— Только не это, — простонал Феликс, глядя на марширующих по улице солдат. — Что же они делают?
Военные именно маршировали, шли, как на параде — четко выдерживая интервалы между ротами и взводами. Шли к университету, на площади которого собралась огромная толпа. Шли с таким спокойствием, словно…
— Они надеются разогнать людей одним своим видом?
Или они не понимают, куда идут? С чем предстоит столкнуться?
— Опасаетесь за свой контракт, Вебер? — поинтересовался подошедший к окну Саммер. И широко улыбнулся при виде солдат: — Наконец-то!
— Что? — не понял Феликс.
— Наследник решил очистить столицу от мрази, — пояснил довольный ювелир. — Похоже, я никуда не еду.
Известие о разграблении винных складов заставило Саммера действовать. Он послал за Вебером и начал спешно готовиться к отъезду. Жена, дети, несколько самых преданных слуг — их, собравшихся и ожидающих транспорта в порт, Феликс встретил в холле первого этажа. А вот самого ювелира отыскал в кабинете и услышал: «Я не могу поверить, что всё рушится». Маленький, щуплый Саммер выглядел напуганным, у него дрожали руки, он не выпускал изо рта сигарету, прикуривая одну от другой, но говорил, тем не менее, весьма твердо: «У них же власть, Феликс! У них армия! Они обязаны всё это прекратить!» Вебер хотел плюнуть и уйти, но в холле первого этажа сидели трое ребятишек, которых упрямый папаша до сих пор не отправил в какой-нибудь спокойный мир — оставить их бамбадир не мог. Полчаса Феликс честно пытался образумить Саммера, почти сумел, и тут… И тут на улице появились войска.
— Теперь в Альбурге будет порядок.
— Я бы с радостью разделил вашу уверенность, синьор Саммер, но не могу, — мрачно произнес Вебер. — Войска только ухудшат ситуацию.
— Войска никогда и ничего не ухудшают, Феликс. Войска — это власть. А власть — это порядок.
— Сначала будет кровь.
— Конечно, — кивнул Саммер. — Но бунтовщики сами виноваты. — Его руки больше не дрожали. — Нужно сказать жене, что мы остаемся…
Ювелир затушил сигарету, направился к дверям, но Вебер схватил его за плечо, развернул к себе и с жаром произнес:
— Вы представляете, что сейчас творится на площади, синьор Саммер? Нет? Так напрягитесь! Напрягитесь, чтоб вас Пустота поимела, напрягитесь и представьте семьдесят тысяч человек, половина из которых уже пьяна…
— К чему вы клоните? — Ювелир попытался освободиться, не сумел и понял, что придется слушать. Тем не менее, ему было что ответить: — Армия с ними справится. Поэтому наследник ее и вызвал.
— Да нет здесь армии, Саммер, вы понимаете? Нет! Она ушла с королем, а в Альбурге осталось всего несколько тысяч штыков! Что они могут против такой толпы?
— Вы недооцениваете королевскую армию, Феликс. Она…
Разъяренный Вебер подтащил брыкающегося ювелира к окну и ткнул носом в стекло:
— Они маршируют, Саммер! Маршируют! Из этого ясно, что ими командует идиот. Или мальчишка, если ваш тупой наследник решил поиграть в солдатиков. Они не понимают, что их ждут!
— Кто ждет?
Феликс швырнул ювелира в его кресло, а сам встал напротив, чуть расставив ноги и заложив руки за спину.
— Вы думаете, что за всем этим бардаком никто не стоит? Вы действительно такой наивный?
Саммер сдвинул брови — ему казалось, что человек нахмурившийся выглядит точно так же, как человек размышляющий, — после чего выдал:
— Полагаете, в Альбурге мутят воду агенты Нестора?
Вебер вздохнул:
— Возможно.
— Но им все равно не устоять, — убежденно произнес ювелир. — Все силы Нестора на юге и готовятся защищать Зюйдбург, об этом все говорят.
«Дети, — сказал себе Феликс. — У него трое детей».
После чего медленно досчитал до десяти и предложил:
— Давайте примем такое решение, синьор Саммер: вы заплатите мне половину оговоренной суммы, а я отвезу вас в сферопорт прямо сейчас. Проведите ночь там.
Вебер едва не добавил: «пожалуйста», но сдержался. В последний момент сдержался, не позволил слову соскочить с языка. Не хотел он говорить «пожалуйста» этому тупому барану, даже ради его детей не хотел. А еще наемнику показалось, что он был достаточно убедителен, и потому громко выругался, услышав:
— Феликс, давайте подождем еще?

…Говорят, каждому человеку Господь положил хотя бы один счастливый билет. Хотя бы один шанс ухватить за хвост удачу, хотя бы одну возможность сделать жизнь лучше.
И еще говорят, что далеко не все способны этот самый билет использовать, прокатиться с его помощью на заветную станцию и стать счастливым. Некоторым не хватает ума понять, что пришло время действовать. Некоторым не хватает терпения до этой самой станции доехать. А некоторым — смелости, потому что счастливые билеты частенько требуют покинуть трясучее, жесткое, но ставшее привычным место в дешевом вагоне и запрыгнуть на подножку проносящегося мимо экспресса. Рискнуть.
И люди, бывает, упускают свой шанс, а потом до конца жизни повторяют: «Эх, если бы… А вот бы еще раз…» Совершенно забывая, что Господь не транспортная компания и билеты с открытой датой не выписывает.
А другие люди не понимают, что свой шанс они уже использовали. Что счастливый билетик их уже доставил на самую главную в жизни станцию и рваться дальше не нужно, а во многих случаях — опасно. Иногда, правда, Господь улыбается храбрецам, и тогда прыжок выше головы удается. Но часто бывает так, что случай, кажущийся шансом, на деле оказывается миражом…
Жизнь Синклера резко изменилась двадцать лет назад, когда престарелый генерал Горн, тогдашний командующий загратийской армией, заметил молодого юнкера и составил ему протекцию, отправив учиться на Каату. Выходец из небогатой семьи, Синклер и мечтать не мог оказаться в военной академии Ожерелья, а потому вцепился в шанс зубами. Он показал себя прилежным учеником, закончив обучение пусть и без отличия, зато с неплохими оценками, вернулся на Заграту и постепенно дослужился до полковника. У него был авторитет среди военных и положение в обществе, он владел прекрасным домом, а его дети учились в частной школе. Он получил больше, чем мог ожидать, но знал, что достиг потолка. Для того чтобы стать командующим, требовались мощные связи при дворе или… или подвиг.
Каковым должно было стать подавление бунта.
Предприятие Синклера имело все шансы увенчаться успехом. В конце концов, толпа, даже многотысячная, — это всего лишь стадо, которое несложно обратить в бегство. Всё, что требовалось: собрать силы в кулак и ударить. Ударить быстро, решительно и беспощадно. Но Синклер понимал, что кровавая бойня королю не понравится, а потому, несмотря на продемонстрированную Генриху-младшему воинственность, полковник встал на самоубийственный половинчатый путь: не стал осторожничать, как того требовал Джефферсон, и отказался от жестокой атаки, чего требовала элементарная логика. Один полк Синклер отправил охранять мосты и Старый город, размазав солдат по основным площадям и перекресткам, один выдвинул к горящим винным складам, в надежде перехватить идущую оттуда толпу, а последний пехотный полк, усиленный полком кавалерийским, направил к университету.
И даже сейчас у него оставался шанс победить. Две тысячи вооруженных солдат могли обратить семидесятитысячную толпу в бегство. Нужно было всего лишь приказать им стрелять первыми…

— Король специально устроил голод, чтобы лишить Заграту свободы! — надрывался Рене Майер.
— Долой монархию!
— Смерть всех голодающих на совести кровавого Генриха! На совести Генриха Вешателя!
Рене раскраснелся от натуги, но голос не срывался — сказывались долгие тренировки. А еще речь лилась гладко потому, что основные тезисы Майер заучил наизусть. Сначала, правда, засомневался насчет «голодающих», поскольку что-что, а голода король на Заграте не допустил, но написавший речь Зопчик сказал, что на эту мелочь никто не обратит внимания, и оказался прав.
— Король отбирал у наших детей зерно и продавал его на Свемлу! Король обогатился, а мы умираем от голода!
— Долой монархию!
Подосланные в толпу пропагандисты работали отлично, толпу разогрели, даже мелкие беспорядки учинили, но пока собравшиеся перед университетом загратийцы напоминали болото: колыхались, но из берегов не выходили. Им требовался пинок.
— На руках Генриха кровь наших детей…
— Драгуны!
— Драгуны!!
Кавалеристы врезались в толпу с двух направлений и принялись теснить людей к югу. Следом за драгунами выбежали пехотинцы.
— Солдаты!!
— Ну, наконец-то, — пробормотал Зопчик, утирая со лба пот. — Долго же они собирались.
Ян знал, что Мойза Пачик провел колоссальную работу: наводнил город готовыми на все менсалийцами, выдрессировал дружинников Трудовой партии, сообщил разбойникам из северных провинций, что скоро в Альбурге будет чем поживиться… Пачик поработал отлично, столица не могла не вспыхнуть, но заговорщикам требовался не переворот, а бунт. Они хотели, чтобы сами загратийцы орали: «Долой короля!», чтобы сами загратийцы пошли на дворец, потому что только в этом случае лидеры Трудовой партии могли представить свою власть легитимной. Зопчик искренне надеялся, что адигенский щенок пошлет на улицы солдат, и Генрих-младший не подвел.
— Загратийцы! Братья! — натужно заорал Майер. — Король хочет утопить нас в крови! Защитим нашу свободу! Защитим любимую Заграту!
Врубившиеся в толпу драгуны усердно работали плетками. Выстроившиеся в цепь солдаты выставили винтовки с примкнутыми штыками и медленно двигались следом.
«Наоборот! — Зопчик едва не расхохотался. — Выставить пехоту и дать два ружейных залпа. А когда толпа побежит — пускать кавалерию. Нельзя же быть такими кретинами!»
Трудовики готовились к схватке, готовились лить кровь, много крови, а получалось, что власть можно взять голыми руками.
— Нас убивают!
— Солдаты, остановитесь! Мы же загратийцы!
— Нас убивают!
— Загратийцы! Защитим свободу!!
В военных полетели камни.
— Наши готовы стрелять, — прошептал Зопчику Майер.
— Рано, — процедил в ответ Ян. — Нужно дождаться Эмиля.
Кумчик возглавлял толпу, разгромившую винные склады, и теперь вел ее к университету.
— Он где-то рядом.
Раздался первый выстрел. Затем еще и еще. Несколько драгун слетело с лошадей, их принялись топтать. Кавалеристы выхватили пистолеты и карабины, на них набросились остервеневшие демонстранты. Снова раздались выстрелы — теперь было непонятно, кто стреляет, — грохот смешался с воплями, руганью, стонами и лозунгами. Болото забурлило. Его еще можно было остановить, но выстроившиеся в цепь солдаты не могли дать залп, опасаясь попасть в драгун…
— Дайте нам еды!
— Наполните наши кастрюли!
— Дайте работу нашим мужьям!
Мике Мучику досталось дело не самое опасное, но сложное.
Разграбить винные склады с помощью нанятых Пачиком уголовников — это опасно, но там всё понятно: играй на низменных инстинктах, следи, чтобы стадо совсем уж не ужралось, да вовремя направляй в нужную сторону. Погром, он сам себя питает: первый удар, первая разбитая витрина, понимание, что преступление уже свершилось и… И пьяная удаль — вперед! Запреты кончились!
У Зопчика с Майером задачка сложнее: одними словами огромную толпу удержать на площади до нужного времени и основательно разогреть, да разогреть вовремя, к подходу пьяных удальцов Кумчика. Зопчику и Майеру было непросто, однако Мучику пришлось еще сложнее.
Мике достались домохозяйки. Точнее — все западные пригороды, но в первую очередь — домохозяйки. Заговорщики рассчитывали, что в Новый город отправятся основные силы, были уверены, что справятся с ними, во всяком случае, втянут в затяжные уличные бои основную часть королевских войск, и позаботились о том, чтобы у наследника не оказалось резервов. Устроить в Старом городе драку у лидеров Трудовой партии возможности не было — все силы были брошены на правый берег Велиссы. А посему пришлось полагаться на ораторское искусство красавчика Мики. И Мучик справился. Всего за полтора часа он превратил массовый митинг недовольных женщин в массовое шествие разозленных фурий, гремящих пустыми кастрюлями и сковородками. И требующих:
— Дайте нам еды!
— Наполните наши кастрюли!
— Дайте работу нашим мужьям!
Шествие было мирным, но Синклер отправил два пехотных батальона контролировать движение женщин. Ему казалось, что так будет безопаснее. Он не понимал, что среди непривычных к гражданским волнениям солдат вновь появились агитаторы. Те самые, которые уже неделю приходили в казармы. Появились и начали задавать вопросы:
— Вы ведь не станете стрелять в сестер и матерей, правда?
— Вы ведь не хотите, чтобы на ваших руках оказалась кровь загратийцев?
— Зачем вас послали? Вы будете стрелять в своих матерей?
— Они просто хотят есть! Им нечем кормить детей! Вы будете стрелять в своих матерей?
— Вы будете стрелять?
Организованное Мучиком шествие было мирным. Но два батальона королевских войск оно перемололо в пыль…

— Ты видишь, что происходит?
— Я говорил, что нужно действовать жестко!
— Так почему не действовал?! — Джефферсон яростно взмахнул кулаком. Казалось, он вот-вот ударит полковника, военный даже отшатнулся, но драться старый генерал не собирался. — Ты обещал расстрел, Синклер! Где он?!
— Я пытаюсь потушить мятеж…
— Ты его разжигаешь, кретин!
— Я…
Они встретились посередине моста Прекрасных дам, самого красивого моста Альбурга, украшенного причудливыми бронзовыми фонарями и мраморными скульптурами сказочных прелестниц. Синклер выбрался из дворца, надеясь своими глазами увидеть победу, отдать пару-тройку ничего не значащих распоряжений, которые обязательно войдут в историю, после чего вернуться и сообщить наследнику радостную весть. Он готовился принимать поздравления, а увидел отступающих к реке солдат. Потребовал объяснений, но не успел их получить — прискакавший гонец сообщил, что жители западных окраин прорвались в Старый город. Растерянный Синклер попытался обдумать ситуацию, но еще через пару минут на мосту появился разъяренный Джефферсон и принялся сыпать оскорблениями.
— Идиот!
— Держите себя в руках, генерал!
— Мальчишка!
— Я знаю, что делать!
— Так отдавай приказы! Командуй! Хватит жевать сопли!
На набережной правого берега показались драгуны, десятка полтора-два. Нахлестывая лошадей, они стремительно помчались к мосту. Не оглядываясь и не отвечая на выстрелы. Несмотря на густеющие сумерки, Синклер сумел разглядеть перекошенные лица кавалеристов.
Сумерки…
Полковник посмотрел на стремительно темнеющее небо. Кому поможет падающая на Альбург ночь? Кому выгодна тьма?
— Адъютант!
— Да!
— Передайте войскам приказ: открывать огонь без предупреждения! Патронов не жалеть!
— Там уже стреляют, кретин! — рявкнул Джефферсон. — Раньше нужно было думать!
Молоденький лейтенант, готовившийся записывать приказ Синклера, вздрогнул и отвел взгляд. Ему было неприятно слышать ругань старика, однако вступаться за командира лейтенант не собирался.
— Так что же делать? — угрюмо спросил полковник.
Спросил, показав генералу, что не справился.
— Удержи мосты, Синклер, любой ценой удержи мосты. Мы должны запереть сволочей на правом берегу, — распорядился Джефферсон. — А я постараюсь разгрести то дерьмо, что заливает Старый город. — Генерал взгромоздился на лошадь и оттуда, свысока, бросил: — Эта ночь не наша, Синклер. Молись, чтобы мы ее пережили…

Саммер соглашается ехать в сферопорт, лишь увидев бегущих солдат. Но и тут ухитряется потянуть время: при появлении первых слабаков, бросившихся к мостам в самом начале столкновения, ювелир дрожащим голосом говорит, что трусы есть в любой армии. Предлагает подождать еще и лишь несколько минут спустя, убедившись, что бегут не трусы, а все, соглашается. И своей нерешительностью заставляет бамбальеро сполна отработать огромный гонорар.
— Готовы?
— Да!
— Поедемте… — лепечет Саммер, но теперь, во время работы, слушать ювелира Феликс не собирается.
— Тихо!
— Что?
— Заткнись! — шипит Хвастун и щелкает ювелира по уху. Саммер глотает рвущиеся наружу слова. И вдруг понимает, что сопровождающие его бамбальеро не менее страшны, чем толпа.
Пока ювелир бежал во двор, пока бамбальеро торопливо запихивали в фургон багаж и домочадцев, пока готовились — ситуация на улице поменялась. Солдаты исчезли, за ними торопливо проследовала ударная волна бунтовщиков — как понял выглянувший в окно Феликс, ее составляли менсалийцы и местные уголовники, — и теперь респектабельную Бархатную улицу медленно заполняла основная масса демонстрантов. Которых в первую очередь интересовала социальная справедливость.
— Это дом королевского прокурора!
— Ура!
— Это дом сахарозаводчика!
— Ура!
Дом фабриканта… министра… землевладельца…
На Бархатной улице простолюдины не селились, дома здесь поднимались богатые, в которых было чем поживиться, и бунтовщики прекрасно об этом знали. Они врывались в здания и принимались избивать слуг, требуя сказать, куда хозяева спрятали сокровища. Они растекались по этажам и внутренним дворикам, но толпа не редела — слишком много народу вывели на площадь трудовики, хватило бы, чтобы сто раз, если не больше, заселить всю Бархатную улицу.
— Сюда!
— Ломайте двери!
— Да здравствует свободная Заграта!!
Из окна вылетает кресло, а за ним — какой-то человек. Бьется о мостовую, визжит и тут же умолкает, оказавшись под сапогами демонстрантов.
— Да здравствует свободная Заграта!!
Полыхают первые здания.
— Это дом королевского ювелира!
«Вот и до нас добрались!»
— Время!
Длинный и Би распахивают ворота, Вебер и Хвастун выскакивают на улицу, а Эдди давит на газ.
Скорость и натиск.
Ничего другого противопоставить погромщикам они не могли. Только скорость и натиск. И еще — отменную выучку настоящих бамбальеро.
Залп.
Наемники догадывались, что придется действовать против толпы, а потому взяли на дело наиболее подходящее оружие — дробовики пятнадцатого калибра.
Второй залп.
Картечь врезается в людей, сметая ближайших и заставляя пригибаться остальных. Картечь обожает толпу.
Залп.
Вебер и Хвастун бегут к фургону, на ходу перезаряжают оружие, их прикрывают Би и Длинный.
Второй залп.
Бунтовщики ошеломлены. Они уже занялись грабежом, они не ожидали отпора, а потому отступают. Их замешательство продлилось секунды, не больше, но этих мгновений достаточно, чтобы фургон отъехал на безопасное расстояние.
— Храни нас святой Альстер, — бормочет Саммер.
Его жена рыдает, прижимая к себе плачущих детей. Слуги забились в угол.
— Поговори с Альстером насчет моста, — просит Вебер. — Нам нужно на тот берег.
Он кладет дробовик на пол, берет «Вышибалу», через люк выбирается на крышу фургона, с него — на кабину, на подножку и занимает место рядом с Эдди.
— Как дела?
— Скоро узнаем.
Они торопятся к мосту Прекрасных Дам. Вебер сказал, что переправы королевские солдаты не отдадут ни за что, бунтовщики увлекутся перестрелкой и обязательно пропустят крепкий удар в спину — для прорыва вполне достаточно. А в Старом городе пока тихо, так что добраться до сферопорта не составит труда. Вебер так сказал, потому что верил в здравомыслие королевских военачальников. Он гладит «Вышибалу» и ждет, Би и Хвастун заняли позиции на крыше фургона, Длинный будет стрелять из окошка. Саммер молится. Все остальные плачут. Все понимают, что вторая драка будет куда серьезнее, но…
Но Эдди давит на тормоз и ругается:
— Что же натворили эти манявки?
Мост Прекрасных Дам не продержался. Королевских солдат не видно даже на левом берегу — только бунтовщики. Факелы, выстрелы в воздух, радостные вопли. Много, очень много бунтовщиков.
— Идиоты, — бормочет Феликс и приказывает: — Давай к мосту Георга V.
Он понимает, что Альбург провалился в тартарары.

— Продержитесь!
— Как?
Шествие — тысяч пять человек, не меньше, — направляется к вокзалу, если дойдет, то затопит Старый город и окажется за спиной удерживающих мосты солдат. Шествие мирное, так что стрельбы не будет, люди просто выйдут на мосты, и тем откроют путь погромщикам из Нового города.
Джефферсон ругается.
Он видит, что в толпе полно уголовников и отребья из Отлитого Хусса. Но в первых рядах шли женщины. Сотни домохозяек, стучащих кастрюлями и сковородками. Сотни жен и матерей, уставших от лишений последних месяцев.
— Дайте нам еды!
— Дайте работу нашим мужьям!
— Нам нечем кормить детей!
Женщины идут впереди, прокладывая дорогу уголовникам, сезонным рабочим и отребью Отлитого Хусса. Понимают ли, что творят? Понимают ли, что их используют?
— Солдаты отказываются стрелять.
— А вы приказывали?
Сначала офицер отводит взгляд, но потом дергает плечом, смотрит на генерала и твердо отвечает:
— Да!
Но они отказались…
Ни разу до сегодняшнего дня не переживала Заграта столь масштабных гражданских волнений. Бунты случались, не без этого. Бывало, целые провинции полыхали, но армия всегда действовала быстро и решительно. Даже не армия — гвардия. Которая сейчас где-то на юге. Впрочем, во время бунтов им приходилось стрелять в вооруженных мужиков, а не в беззащитных женщин, так что неизвестно, как повела бы себя гвардия сейчас.
— Если отступим, они выйдут к площади Святого Альстера.
А там дворец, в котором трясутся от страха королевские дети.
Посланные в Новый город войска рассеяны, нужно выиграть время, чтобы этот дурак Синклер собрал в кулак хотя бы часть их и занял оборону в Старом городе. Нужна передышка. Нужно задержать толпу…
— Женщины!
— Генерал, куда вы?
Джефферсон дает шпоры, скачет по улице и осаживает кобылу в нескольких шагах от толпы. Один. Совсем один.
— Родные мои!
— Какой ты нам родной?
— Дави кровопийцу!
— Это он приказал стрелять!
— Женщины! Опомнитесь! — Старый генерал вкладывает в голос все свои силы. — Чего желаете вы? Еды? Но разве не король вам помогал? Разве не король открыл для вас государственные склады? Разве не король раздавал зерно? Король заботился о вас! Король опустошил казну ради вас! Женщины! Чего вы добиваетесь…
Лошадь под Джефферсоном опытная, стоит, не шевелясь, не обращая внимания на медленно окружающих ее людей, не мешая генералу. Лошадь олицетворяла само спокойствие, а старик — само красноречие. Он говорит не останавливаясь, говорит убежденно, говорит, стоя посреди толпы, и люди начинают прислушиваться. При появлении Джефферсона толпа слегка притормозила, потом подалась, взяв генерала в кольцо, но дальше не пошла. Бурлит вокруг, но бурлит негромко.
И накопленная ярость постепенно уходит, превращаясь в глухое недовольство. А людей недовольных, просто — чем-то недовольных, на солдат не пошлешь.
— Оружие мне, — шепчет Мучик. Его красивое лицо перекашивает лютая злоба. — Быстро, суки!
Мика понимает, что счет идет на мгновения, и видит только один выход из ситуации.
Кто-то услужливый вкладывает в его руку револьвер. Стоящий впереди дружинник чуть пригибается, Мучик кладет руку на подставленное плечо, тщательно прицеливается в старика и медленно, как учили, давит на спусковой крючок.

— Стоять!
И непонятно, чего в этом требовании больше: наглости или наивности. Эдди притормаживает, объезжая перегородившую улицу телегу, а четверо идиотов решают, что водитель им подчинился. Опускают карабины и шагают к фургону.
— Кого везете?
Двоих снимает Феликс, еще двоих — высунувшийся из люка Би. Трупы еще падают, а машина уже вновь набирает скорость.
Позади раздаются крики, к телеге бегут бунтовщики, кто-то стреляет, но Хвастун и Длинный знают свои обязанности: распахивают задние двери и угощают неприятеля из дробовиков. На прощанье.
— А может, и доедем, — усмехается Эдди.
— Вечно ты каркаешь, — смеется Феликс, торопливо перезаряжая бамбаду.

Альбург пылает. На самом деле домов горит не так уж много: то ли не успели разграбить, то ли ждут ночи, чтобы красивее получилось. На самом деле Альбург пылает ненавистью. Ни одной целой витрины, магазина или лавки. Многотысячный митинг взорвался, объявив Ночь Вседозволенности, и твари полезли из щелей. В надежде как следует отпраздновать день освобождения и набить карманы чужим золотом. В надежде урвать, ухватить хотя бы кусочек.
Из лавки выскакивает бродяга, в его руке мужской костюм. Через витрину видно, что в лавке полно его приятелей — продолжают делить шмотки.
Чуть дальше горит ломбард. Его хозяин повешен на ближайшем столбе. Не груди картонка: «Кровопийца!» А жену хозяина до сих пор насилуют в переулке, она умрет минут через пятнадцать…

Фургон едет по городу, провалившемуся в тартарары, по городу, все дороги которого ведут в Пустоту.
— Мост за следующим поворотом, — предупреждает Эдди и чуть сбрасывает скорость.
Мост Георга V один из самых некрасивых, он украшен только вензелями монарха и выглядит простецки. Зато он очень широк, его трудно перегородить, и даже сейчас, когда на мосту скопилось не менее сотни бунтовщиков, по нему можно проехать.
Феликс цепляет на рукав белую повязку дружинника Трудовой партии, распахивает дверцу, встает на порог и громко вопит:
— Да здравствует свободная Заграта!
— Ура! — отвечают бунтовщики. И машут, приветствуя друзей.
— Да здравствует Трудовая партия!
— Ура!!
— Смерть тирану! — Автомобиль едва ползет, но треть моста уже позади. Вебер смеется, пожимает протянутые руки и кричит: — Мы освободили наш мир, братья! Мы победили короля!
Он надеется на мирную переправу, но посреди моста к фургону выходит главарь:
— Гражданин, вы откуда? — Голос строгий, но тяжелый винный запах не оставляет сомнений в том, что главарь не забыл отпраздновать день освобождения.
— Мы едем в Старый город! — радостно отвечает Феликс.
Машина катится очень медленно, не обгоняет идущего рядом с кабиной бунтовщика, никуда не торопится. Однако подозрения главаря не оставляют.
— Что в фургоне?
— Патроны для дружинников!
— Покажите, гражданин! — требует бунтовщик. — Остановите машину и покажите!
— Хорошо, — обещает Вебер.
Дружелюбно улыбается и стреляет любопытному гражданину в лицо.

На площадь Святого Альстера бунтовщики так и не вышли. Ни «мирные демонстранты», ни погромщики. Мучик попытался отправить к дворцу женщин, однако из бронетягов громыхнули холостым, а потом дали пулеметную очередь, выбив искры из древних камней мостовой. Предупреждение было понято, и отнеслись к нему серьезно: все знали, что в бронетягах сидят наемники и убеждать их, что перед ними «мирные загратийцы», бессмысленно.
Бунтовщики ограничились тем, что заняли все прилегающие к площади улицы, и в Альбурге наступило временное затишье.

— Где Джефферсон?
— Погиб.
— А где ваша победа, полковник Синклер?
Офицер опустил голову.
Они разговаривали в той же самой комнате, где общались несколько часов назад — в кабинете Генриха II. Она совсем не изменилась, ничуточки: всё тот же огромный письменный стол с зеленой лампой, массивное кресло и портрет Альстера I за ним, всё те же книжные шкафы и зеленые с золотом гардины. И юный принц выглядел так же, как раньше: напуганным, но тщательно скрывающим свой страх. Во дворце всё осталось по-прежнему.
А вот мир вокруг рухнул.
— Войска рассеяны, ваше высочество, — выдавил из себя Синклер. — Столица в руках бунтовщиков.
— Сферопорт?
— Не знаю.
— Арсенал?
— Захвачен.
— А ведь у вас был шанс стать генералом.
Синклер не сдержался: поднял голову и удивленно посмотрел на принца. На мгновение ему показалось, что у письменного стола стоит не двенадцатилетний мальчишка, а его отец, король Генрих II — настолько по-взрослому прозвучала фраза. Хлестко прозвучала.
— Простите, ваше высочество.
— За прощением следует обращаться в церковь, Синклер. Кстати, во дворце находится епископ, можете с ним поговорить.
«Откуда в нем эта уверенность? Неужели от страха?»
Полковник видел, как подрагивают пальцы Генриха-младшего, как покусывает он губы, как собирается с силами перед каждой фразой, но… Но голос юного принца звучал твердо, а слова были достаточно взвешенны:
— Сколько у нас людей, полковник?
— Батальон пехоты и сотня драгун, — доложил Синклер. — И два бронетяга на площади. — Помолчал и добавил: — Нужно прорываться.
— Куда?
— На юг, ваше высочество, на соединение с королевской армией.
— Где я скажу отцу, что потерял столицу?
«На самом деле, ваше высочество, столицу потерял я. И меня ждет петля, не вас. И мне следовало бы мчаться сейчас в сферопорт в надежде спрятаться от королевского гнева. Но…»
Но вместо этого Синклер сказал:
— У нас нет другого выхода, ваше высочество. Если бунтовщики вас схватят, они получат колоссальный рычаг давления на вашего отца.
Принц кивнул, отошел к окну, почти минуту смотрел на освещенную фонарями и факелами площадь, после чего тихо произнес:
— У нас есть два бронетяга, полковник, бунтовщикам с ними не справиться, а значит, дворец в безопасности. Нужно подождать.
— Чего? — Синклер почти выкрикнул вопрос, но тут же опомнился и сбавил тон: — Извините, ваше высочество, но я не понимаю, чего нам ждать?
— Утра, — спокойно ответил мальчишка. — Армия рассеяна, но не уничтожена. Будем надеяться, что у кого-нибудь из офицеров хватит воли и решимости собрать в кулак оставшиеся силы.
Генрих-младший резко повернулся и так посмотрел на полковника, что тот опустил глаза. И подумал при этом, что уже видел такой взгляд. В каатианской военной академии видел: именно такие взгляды метали преисполненные гнева адигены.

— Отлично!
— Остался всего один ход, и мы победили! — Радостный Мика поцеловал Эмиля в щеку.
— Нужно ехать во дворец! — предложил Майер.
— Зачем торопиться?
— Я согласен быть государственным казначеем! — Кумчик открыл бутылку вина.
Мика подставил бокал.
— Ха-ха-ха!
Штаб восстания перенесли ближе к дворцу — в ратушу. Проникать в здание, правда, приходилось через черный ход — парадный подъезд выходил на площадь Святого Альстера, — зато из окон открывался превосходный вид на последний оплот ненавистной власти. На массивный Заграшлосс, в котором засели три щенка. Никто из заговорщиков не сомневался в победе: Пачик сообщил, что собирается взять в заложники семьи сидящих в бронетягах наемников, а значит, еще час-два, и королевские выродки останутся без защиты.
— Нужно опубликовать манифест свободы!
— И под страхом смерти запретить обращение «синьор». Пусть эти свиньи называют друг друга как положено.
— И объявить земельную реформу…
— А как назовем правительство: временным или народным? Мы так и не договорились.
— Сейчас это неважно, гражданин.
— Согласен, гражданин.
— Ха-ха-ха…
— Нужно объявить амнистию королевским солдатам.
— Давайте не будем торопиться.
Трудовики притихли.
Мойза Пачик медленно вошел в комнату, кивнул, усмехнулся, бросив взгляд на открытую бутылку, которую Мучик поспешил убрать со стола, уселся в кресло и продолжил:
— Насчет амнистии — правильно. Ее нужно объявить сразу после манифеста. А вот праздновать пока рано — мы должны разобраться с принцами.
Арестовать и казнить. Состав Народного трибунала уже определен, приговор тоже, даже напечатан уже, лишь подписать осталось, но… Но прежде нужно выкурить гаденышей из дворца.
— Вы обещали убрать бронетяги, — осторожно напомнил Зопчик.
— Наемники вывезли семьи за город, — поморщился Пачик. — Я уже знаю, куда, и отправил людей. Но вернутся они часа через три, не раньше.
— А люди, которые поехали за Помпилио? — Ян перехватил злобный взгляд Мойзы и догадался: — Не вернулись.
Мика ойкнул. Майер помрачнел и достал из-под стола бутылку. Эмиль насупился. Они поняли, что имел в виду Зопчик, говоря «не вернулись».
Проклятый лингиец жив.
— Сколько людей он уложил?
— Неважно, — отрезал Пачик, добавив к ответу грязное ругательство. — Важно то, что я ошибся. Я был не прав, и я это признаю.
Может ли один человек всё испортить? Нет, конечно же, нет. На улицах тысячи людей, руки которых уже обагрены кровью. Они понимают, что преступили черту, понимают, что нарушили закон, а потому не остановятся. Они пойдут до конца, но… Но ведь лингийцу плевать на Заграту. Какое ему дело до совершенных этой ночью преступлений? Он отыщет и накажет зачинщиков, оставив на суд приятеля-короля лишь возбудившихся подданных.
— Я не хочу умирать, — простонал Мучик. И вцепился в Эмиля: — Не хочу!
— Надо немедленно штурмовать дворец, — выдохнул Майер, опрокидывая второй стакан вина. — Надо взять в заложники королевских выродков. Тогда Помпилио нас не тронет.
— Надо написать указ об аресте адигенов, — предложил Кумчик, поглаживая вздрагивающую спину Мики. — Объявим их предателями и кровопийцами, и тогда ему придется воевать со всем городом.
— Адигенов мы обязательно поставим вне закона, — поддержал Эмиля Пачик. — Этих тварей необходимо перебить как можно скорее, пока они не снюхались с Нестором. А что касается Помпилио… — Он мрачно посмотрел на Зопчика: — Найди Вебера, Ян, найди и найми. Предложи любые деньги, но только не ври ему, сразу предупреди, что придется драться с бамбадао.

В Старый город не заезжали, с моста повернули на север и объехали Альбург по окружной дороге. Получилось дальше, зато обошлись без инцидентов. Окраины столицы вымерли, их обитатели отправились в богатый центр за свободой и золотом, и никто не помешал фургону добраться до сферопорта. У ворот которого толпились исключительно беженцы.
Гораздо больше беженцев, чем раньше.
Досюда, до звездных врат Заграты, долетали только рассказы о творящемся в Альбурге хаосе. Страшные подробности о грабежах и насилии, о горящих домах и озверевших людях, о разгроме королевских войск и бессилии полиции, о смерти Джефферсона и запершемся во дворце принце. И все эти рассказы заканчивались одинаково: тяжелым вздохом и фразой «Альбурга больше нет».
Нет.
Провалился в тартарары.
Это казалось сном, но проснуться никому не удавалось.
— Помогите с вещами, — распорядился Феликс.
С пограничниками королевский ювелир договорился заранее, заплатил, конечно же, и заплатил много, поскольку фургон без досмотра пропустили внутрь. И даже дорогу показали до пассера «Веселый лодочник», что готовился увезти на Каату несколько сотен перепуганных загратийцев.
Жена и дети Саммера тут же бросились к мачте, торопясь оказаться в безопасном цеппеле. За ними потянулись слуги, а вот сам ювелир, как ни странно, вновь стал мяться.
Пожал всем наемникам руки. Побродил вокруг фургона, что-то бормоча себе под нос. Постоял, глядя на юг, на зарево, что поднималось над Альбургом, а потом подошел к Веберу, еще раз попрощался и еще раз поблагодарил. Еще раз извинился за то, что так долго оставался в доме. Еще раз попрощался. А потом, продолжая держать наемника за руку, как-то растерянно и совсем по-детски спросил:
— Что же теперь будет?
И услышал спокойное:
— Вы уедете.
— Я знаю. — Саммер пытался улыбаться, но в его глазах стояли слезы. — Я спрашивал не о себе, Феликс, а о Заграте. Я спрашивал о своем мире, Феликс, о своем несчастном мире.
Он спрашивал о том, что потерял. Но не о доходах или оставленной недвижимости, не о концессиях и магазинах, он спрашивал о своем разрушенном доме. Он его действительно любил. И Вебер понял, что именно эта любовь заставляла Саммера до последнего сидеть в Альбурге. Заграта. Заграта его держала, а не боязнь лишиться королевского расположения.
— Вы много видели, Феликс, так скажите мне, только честно скажите: это поправимо? Я смогу когда-нибудь вернуться домой? Заграта возродится?
Вебер действительно много видел, но он понимал, что сейчас, у швартовочной мачты сферопорта, никто не просит от него подробностей или анализа. Он должен или промолчать, или подарить надежду. А потому вздохнул и негромко ответил:
— Если вы этого действительно хотите, синьор Саммер, то молитесь, чтобы у его величества всё получилось.

Глава 7,
в которой у Генриха II ничего не получается 

Солнце клонилось к закату. Именно солнце, потому что так называли обитатели Герметикона свои звезды: солнце Заграты, солнце Кааты, солнце Линги… В память о маленьком желтом карлике, который дарил тепло легендарному Изначальному Миру. В память о своей колыбели, в память о потерянном доме. И направление люди тоже определяли по солнцу, и названия их тоже пришли из далеких-далеких времен: восток и запад, север и юг. И в этом тоже была память. Одна на всех. Общая…
Солнце клонилось к закату. Оно давно прошло зенит и теперь неспешно мигрировало к горизонту, ведя за собой королевские войска. Здесь, в безрадостных, поросших скудной травой и редким кустарником Салуанских холмах, дорога изгибалась и какое-то время шла строго на запад. А потому солнце не только улыбалось солдатам, напоминая о скором привале, но и било в глаза, заставляя прищуриваться и тихонько материться — далеко не все драгуны позаботились о защитных очках.
— Чем больше времени я провожу с вами, полковник, тем сильнее мне хочется назначить вас командующим, — произнес король, поправляя «консервы» с дымчатыми стеклами, которые, как выяснилось, входили в обязательный комплект снаряжения офицера бронебригады. — Вы ни о чем не забываете.
— Благодарю, ваше величество.
До сих пор Генрих II путешествовал в компании Алистера и других драгун, выходцев из лучших загратийских семей. Веселые разговоры, смех и шутки позволяли наилучшим образом скоротать скучные дневные марши, но Роллинг убедил короля изменить обычному правилу. «Всего два дня, ваше величество, пока не минуем Салуанские холмы», и теперь Генрих, облаченный в черный комбинезон офицера броневой бригады, сидел на башне командирского бронетяга, с которой открывался замечательный вид на колонну.
— Нет, я серьезно, — продолжил монарх. — До сих пор Заграта была мирным королевством, однако нынешние испытания показали, что на берегу тихой заводи должен сидеть человек, умеющий дать отпор чудовищам. Генерал Махони всем хорош, но он далеко не стратег. Алистер мил, однако совершенно не способен увязать свои мысли с повседневной жизнедеятельностью войск. Вы кажетесь идеальным кандидатом, полковник. И поверьте: я не забуду о своих словах после победы.
— Вам не позволят назначить меня командующим, ваше величество, — спокойно ответил Роллинг.
— Я — король.
— А они — ваши подданные. Или вы вместе, или по отдельности. А вместе вы до тех пор, пока придерживаетесь правил игры, ваше величество. Появление на должности командующего чужака эти правила рушит.
— Не будь я уверен в вашей лояльности, полковник, я решил бы, что вы пытаетесь меня оскорбить.
— И в мыслях не было, ваше величество. Я… — Роллинг смутился. — Я…
— Оставьте, — благодушно махнул рукой Генрих. — Вы не загратиец, не понимаете тонкостей нашей политики, и в этом нет ничего преступного. Мне достаточно вашей верности, полковник, поверьте, я ее ценю.
— Благодарю, ваше величество.
— Какая мощь! — Король привстал и бросил горделивый взгляд на колонну. — Какая сила!
Даже теперь, когда пехота и бронепоезд остались в Касбридже, импакто погибли, а на мундиры блестящих драгун легла дорожная пыль, армия не растеряла своего устрашающего величия. И в первую очередь — благодаря бронетягам. Или же…
Генрих погладил откинутый люк — тяжеленный, бронированный.
Нет — только благодаря бронетягам.
Эта бригада создавалась в загратийской армии постепенно, на протяжении тридцати лет — слишком уж дороги были грозные машины, и не слишком уж большая нужда в них была. Отец короля купил у галанитов четыре гусеничных «Джабраса», как понимал Генрих — исключительно из соображений престижа, потому что армия уважаемого королевства не могла не иметь тяжелой техники. Перед смертью добавил еще четыре, оставив недовольному сыну кучу ненужных долгов. Взойдя на престол, Генрих долгое время относился к бронебригаде без особого пиетета: есть, и ладно. На парадах бронетяги смотрятся красиво, вот и хорошо, а воевать… воевать им на Заграте не с кем. Генрих даже хотел расформировать бригаду, ввиду убыточности и бесперспективности, но знаменитый «Бунт рудокопов», случившийся на Инкийских рудниках девять лет назад, заставил короля в корне изменить мнение об этом подразделении своей армии. Тогда заполыхали почти все горные предприятия, угрожая надолго остановить загратийскую промышленность, и король бросил в Инкийскую провинцию все свои силы. Надеялся справиться за две недели, а получилось за пять дней, потому что там, куда приходили бронетяги, бунт прекращался мгновенно. Потому что бронированные чудовища утверждали власть короля гораздо лучше драгунских плеток и солдатских штыков. Потому что они были воплощением беспощадности и неуязвимости.
После подавления бунта Генрих произвел командира бригады в полковники, тем самым введя его в число высших армейских офицеров, и приобрел еще четыре бронетяга: по совету Роллинга, ими стали колесные «Киттеры». Два из них остались в Альбурге, а два шли на юг в компании восьми «Джабрасов».
— Скажите, полковник, вас когда-нибудь восхищала несокрушимость бронетягов? Хотя бы в детстве? Или в военной академии? Или же вы относитесь к ним, как к обычным машинам?
— Меня учили быть реалистом, ваше величество. Не восхищаться, а знать сильные и слабые стороны.
— Разве у бронетягов есть слабые стороны?
— Они есть у всех, ваше величество, даже у королей.
— Оставьте, полковник, или мы поссоримся.
— Прошу меня извинить, ваше величество.
Слабые стороны? Откуда? Мерное гудение кузеля — дрожь передавалась всему бронетягу — действовало успокаивающе. А длинный ствол главного калибра — стомиллиметровой пушки, внушал уважение одним своим видом. А ведь были еще и пулеметы: курсовой в лобовом отсеке, по одному в кормовых башнях, прикрывающих машинное отделение бронетяга, и еще один, спаренный, на главной башне — из него можно было вести огонь по воздушным целям. Двенадцатиметровый, закованный в броню и ощетинившийся стволами «Джабрас», был самой мощью — откуда у него слабые стороны? Где они?
— Вы слишком серьезны, полковник, слишком прагматичны. В этом ваша сила, но в этом же — недостаток. К тому же вы всегда предполагаете худшее.
— Такой уж я человек, ваше величество.
— И еще вы не умеете признавать ошибки.
— Ошибки, ваше величество? — Это замечание наемника задело. — Боюсь, я не понимаю.
— Я ведь говорил, что Нестор не рискнет покинуть Зюйдбург, помните? И я оказался прав. Нестор не самоубийца.
— Совершенно согласен, ваше величество, — отозвался Роллинг. — Не самоубийца.
Однако отозвался мрачно, не продемонстрировав даже тени уставного оптимизма, который следует извергать любому солдату в присутствии коронованной особы. Роллинг был недоволен и не считал нужным это скрывать.
— Вы действительно согласны со мной? — прищурился король.
— Да как вам сказать…
В Салуанских холмах Южный тракт существенно сужался, превращаясь в узкую, прилепившуюся к железнодорожной насыпи дорожку, ширины которой едва хватало бронетягам. Видимости никакой: слева насыпь, справа же почти сразу начинаются склоны, а сама дорога постоянно петляет. И пространства для маневра почти нет, поскольку пологими холмы были только у подошвы.
Все эти обстоятельства не могли не портить Роллингу настроения, и он постоянно напоминал о них Генриху.
— Я просто уточняю, ваше величество, что мы еще не прошли холмы.
— Мы втянулись в них вчера утром, полковник. И до сих пор все идет по плану.
— Я успокоюсь лишь после того, как мы из них вытянемся, ваше величество.
— Полковник, вы все-таки ужасный перестраховщик.
— Я уже говорил, ваше величество, что предпочитаю выживать. А это искусство основано на осторожности и перестраховке.
— Война любит риск, полковник.
— Победа любит риск, ваше величество. Война любит выживших.
— Нет, полковник, война любит победителей.
Тем не менее, колонну Генрих выстроил в полном соответствии с советами Роллинга. Отправил далеко вперед усиленные разъезды драгун — они шли примерно в полутора лигах перед авангардом, состоящим из «Джабраса» и пяти кавалерийских эскадронов. За ними, примерно в половине лиги, шли основные силы: шесть «Джабрасов» и пять драгунских полков. Арьергард состоял из трех бронетягов, два из которых были быстроходными колесными «Киттерами», и пяти эскадронов, за которыми тащился небольшой обоз. На холмы и насыпь постоянно высылались конные разведчики, которые обязательно заметили бы приближение противника.
Король был уверен в принятых мерах безопасности, а потому решил сменить тему разговора: ему надоел мрачный скулеж Роллинга.
— Знаете, полковник, у моего деда, Густава III, было прелестное хобби — он рисовал. Причем, поверьте на слово, рисовал отлично. Во дворце есть галерея его работ, пейзажи в основном, и в юности мне нравилось проводить в ней время.
— Изучали свою будущую страну, ваше величество?
— Совершенно верно, полковник, — кивнул король. — Я смотрел на холсты и думал, насколько красива моя Заграта. Насколько разнообразна она в своем величии: густые северные леса, бескрайние южные степи, снежные шапки Инкийских гор и мрачная бесплодность Азеанской пустыни… Я наслаждался пейзажами, полковник, но потом, когда повзрослел, я понял, что красоту моего королевства неспособен передать даже самый талантливый художник. Потому что истинная красота — здесь. — Король обвел рукой холмы. — Посмотрите на это голубое небо, полковник, посмотрите, как затягивают его облака… Сегодня ночь будет темной, и это печально. Мой адъютант, молодой Хопкинс, — многообещающий поэт. Вам нужно обязательно послушать оду, которую он сочинил, оказавшись под звездным южным небом…
— А вот мне облака совсем не нравятся, ваше величество, — пробурчал Роллинг, с кислой миной изучая заинтриговавшее монарха небо. — Они кажутся опасными.
— Полковник, опять вы за свое, — всплеснул руками Генрих.
— Нестор не просто так лишил нас поддержки с воздуха, ваше величество. Кто знает, что он задумал?
— Он просто предотвратил бомбардировку Зюйдбурга, полковник. У Нестора нет боевых цеппелей.
— Он мог реквизировать стоявшие в Зюйдбурге транспорты и переделать их под бомбовозы, — не согласился Роллинг.
— И где бы он взял бомбовые платформы? И сами бомбы? — Король покачал головой. — Или же он станет сбрасывать на нас ящики со взрывчаткой?
— Почему нет, ваше величество?
— Потому что для этого ему придется опустить цеппели почти к самой земле, и они попадут под огонь ваших пулеметов, полковник. Разве не так?
— Именно так, ваше величество, — подтвердил Роллинг. — Но для защиты у нас есть только «Шурхакены», я просил вас приобрести хотя бы один зенитный бронетяг…
— Полковник, не злоупотребляйте моим хорошим к вам отношением, — усмехнулся Генрих. — Вернемся к этому разговору позже.
— Да, ваше величество, — покорно согласился Роллинг.
— А пока вы должны признать, что без настоящего бомбардировщика Нестор не сможет атаковать нас с воздуха.
— Признаю, ваше величество.
— Согласитесь, я быстро учусь?
— Согласен, ваше величество.
— Но вы все равно хмуритесь, полковник.
— Вы быстро учитесь, ваше величество, — медленно произнес наемник. — Но вы сами выбираете предметы, которые хотите изучать.
— Потому что я король.
Роллинг вздохнул:
— Надеюсь, вы простите мне дерзость, ваше величество, но я не могу не отметить одно обстоятельство. Вы — король, вы с младых ногтей впитали в себя власть, она стала частью вас, она стала такой же привычной, как способность дышать…
— Всё так, полковник, всё именно так. — Монарху понравилась бесхитростная лесть наемника. — В чем дерзость?
— В том, ваше величество, что в Нестора впиталась война, а сейчас это важнее. — Роллинг замолчал, но, поскольку Генрих не возражал, продолжил: — На войне, ваше величество, такие люди, как Нестор, ничего не делают просто так. Любое их действие имеет цель, и победа — лишь последнее звено в цепочке достигнутых целей.
— К чему вы клоните, полковник?
— Уничтожив импакто, Нестор нас ослепил. Мы не видим, что творится вокруг, но втянулись в холмы. Меня это беспокоит.
— Мы высылаем разведчиков.
— Холмы и облака, — напомнил наемник. — Разведчики могут не увидеть того, что творится за ними.

— Вам повезло или вы знали, что тучи затянут небо? — поинтересовался Нучик, радостно разглядывая продолжающие прибывать облака.
— Я ведь говорил, что сейчас дожди не редкость — Заграта готовится ко второму севу. — Гуда широко улыбнулся. — Но на самом деле мне повезло.
— Удача любит вас, Нестор.
— Удача необходима любому военачальнику, барон, — серьезно ответил Гуда. — Однако в нашем случае погода только поможет, ее влияние не станет определяющим.
— Потому что у вас есть четкий план боя.
— Да, барон, потому что.
Они разговаривали на капитанском мостике «Длани справедливости», с которого уже стерли все следы недавнего погрома. Разговаривали странно: не глядя друг на друга, стоя у лобового окна и любуясь величественным видом предгрозового неба. Разговаривали почти дружески, так, словно помимо общего дела их объединяло что-то еще. Словно не адиген с галанитом, а два обычных человека.
— Хочу признаться, Нестор: когда я увидел ваше предложение и прочитал описание «Длани справедливости», я сказал, что вы сумасшедший, — негромко произнес Нучик. — И я повторил свои слова на совете директоров-наблюдателей. Я не верил в ваш цеппель.
— Я знаю, барон, — равнодушно отозвался адиген.
Галанит сдержался, не посмотрел на Гуду, но в следующем его вопросе прочиталось напряжение:
— Откуда?
— Я заручился поддержкой нескольких директоров-наблюдателей, и они рассказали мне, как проходил тот совет.
— То есть вы знали, что я был вашим противником, и потому…
— Вы были не моим противником, барон, — вы не верили в «Длань справедливости». — Нестор усмехнулся. — И у вас были на то все основания.
— Ваш цеппель чудовищно дорог.
— И сложен.
— Он неуклюж.
— Я бы сказал: громоздок.
— Я даже не верил, что он взлетит.
— Я тоже, но по другим причинам.
— А теперь он впечатляет.
— Я бы сказал, что «Длань» великолепна, барон.
— Согласен, Нестор, согласен.
Нучик, вопреки обыкновению, не лгал и не пытался произвести впечатление — он действительно восхищался придуманным Гудой кораблем. Он обошел весь цеппель, побывал в каждом отсеке, на каждой палубе, поговорил с находящимися на борту инженерами Компании и понял, что Нестор совершил прорыв. А возможно — открыл новую эпоху. Нучик понимал, насколько ценен для Компании союз с Гудой, однако его адигенское происхождение и высокомерный отказ принять галанитское гражданство делали Нестора чужаком. Сейчас он ценен, однако рано или поздно идеи закончатся, военная удача отвернется, и тогда разговор с наглым адигеном будет другим.
«Вот тогда, скотина, я окажусь рядом!» — беззвучно пообещал Нучик.
И дружески улыбнулся.
— Вы отстаивали консервативный путь, барон, а я предложил директорам перспективу. Дерзкое новое против надежного старого. — Гуда сложил на груди руки. — Два года усилий, две горы золота — зато теперь только Компания умеет строить цеппели типа «Длани». А за ними будущее.
— Именно с этого я и начал, Нестор, — горячо произнес Нучик. — Я считал вас сумасшедшим, и я хочу извиниться, хочу сказать, что был не прав. Вы — гений. В свое оправдание могу сказать только одно: гениальность и безумие часто идут рука об руку.
— Благодарю вас, барон. Но нам с вами предстоит испытать это чудо в деле. Сегодня «Длань справедливости» примет боевое крещение, родится, так сказать, по-настоящему.
— Я не сомневаюсь в успехе.
— Я тоже, — кивнул Гуда. — Жаль только, противник нам попался не самый серьезный.
— Начинать нужно с малого, — хохотнул галанит. И неопределенно пообещал: — За серьезных примемся потом.
Ответить адиген не успел: поднявшийся на мостик радист остановился за его спиной и громко доложил:
— Получена радиограмма от разведчиков, адир: авангард королевских войск достиг первой отметки.
— Очень хорошо. — Нестор мгновенно преобразился: мягкая расслабленность, в которой он пребывал во время разговора с Нучиком, испарилась, уступив место предельной сосредоточенности. Перемена была настолько разительной, что Нучику даже показалось, что рядом с ним появился совсем другой человек. — Капитан, снижайтесь до границы облаков.
— Слушаюсь, адир.
— Радист, передайте наземной группе приказ выдвигаться на исходную позицию и ждать сигнала от саперов.
— Слушаюсь, адир.
Радист исчез, а Нестор взялся за переговорную трубу:
— Внимание экипаж! Боевая тревога! Всем подразделениям приготовиться к атаке!

— Клянусь, синьоры: именно так! — горячо произнес майор Форд. — В Касбридже я получил обстоятельное письмо от сестры, в котором она написала, что многие северные адигены покинули Заграту.
— И правильно сделали!
— Предатели!
— От этих недоносков одни проблемы.
— Заварили кашу, а нам расхлебывай.
Лишившись общества короля, блестящие драгуны смогли, наконец, поговорить о наболевшем: о врагах, которых отчего-то не замечает монарх. Заговорили, конечно, не во весь голос — раздражать Генриха никто не хотел, — но идеи высказывали весьма радикальные. Поскольку все они были выходцами из семей богатых землевладельцев-загратийцев и терпеть не могли заносчивых адигенов.
— Как думаете, синьоры, король пересмотрит свое отношение к предателям?
— Намекаете, что у них чересчур много земли? — осведомился Алистер.
— Намекаю, что у них нет ни верности, ни чести, ни патриотизма.
— Гм… — Полковник снял с пояса фляжку и сделал несколько больших глотков воды, пытаясь не столько напиться, сколько избавиться от привкуса пыли во рту. — Как считаете, синьоры, дождь будет?
Заходить настолько далеко, как предлагал нетерпеливый Форд, Алистеру не хотелось. Понятно, что адигены должны быть наказаны, понятно, что у них полно земли, но увязывать два этих обстоятельства Алистер пока не хотел: нужно посмотреть на поведение короля, понять, как Генрих решит обойтись с «кузенами» Нестора, и только тогда открывать рот. В отличие от Форда, Алистер был опытным царедворцем.
— Дождь будет, синьор полковник — слишком уж парит.
— Не дождь — гроза.
— Надеюсь, мы успеем разбить лагерь. Не хотелось бы вымокнуть.
— Я бывал на юге, синьор полковник, и даю голову на отсечение, что до грозы не меньше трех часов.
— А мне кажется, я только что слышал гром…
— Вполне возможно, капитан, посмотрите на небо.

А вот опытный Роллинг взрыв с раскатами грома не спутал.
Едва расслабленный Генрих собрался в очередной раз пошутить насчет чрезмерной осторожности наемника, как тот выкрикнул:
— Вниз, ваше величество!
— Что?
— Вниз! Немедленно! И наденьте каску!
У короля затряслись руки.
— Я не понимаю…
Далеко впереди, оттуда, где находился авангард колонны, взлетела к облакам зловеще-красная ракета.
— Что происходит?
— На нас напали! — Роллинг тоже пустил вверх красный сигнал и спрыгнул в бронированное чрево бронетяга. — Вниз, ваше величество! Вниз, если вам дорога жизнь!
Генрих наконец-то послушался, последовал за наемником, не забыв закрыть люк, опустился на неудобное сиденье, надел каску и только после этого спросил:
— Кто на нас напал? — Внутри бронетяга было очень жарко, пахло потом и машинным маслом, эта смесь мгновенно испоганила слюну, но король позабыл о висящей на поясе фляге. — Где враг?
— Сейчас появится, — пообещал прильнувший к смотровой щели Роллинг. — Иначе в этом нет смысла…
— В чем нет смысла?
— В нападении.
— Вижу цели! — заорал оставшийся за башенным пулеметом наемник.
Свой люк Роллинг пока не закрыл, так что сообщение прогремело на весь бронетяг.
— Где?! — Король тоже уставился в смотровую щель. — Где они?
— Смотрите выше, ваше величество, — угрюмо процедил Роллинг. — Нас атакуют аэропланы.
Вкопанный на пути колонны фугас был настолько мощным, что взрыв подбросил авангардный бронетяг почти на метр. Бронированное пузо «Джабраса» разошлось, выпустив наружу металлические кишки кузеля, а чрево, в которое хлынул раскаленный пар, на несколько мгновений превратилось в самую горячую на свете баню. В которой заживо сварился экипаж. Вернувшийся на землю бронетяг перестал быть боевой единицей и ничем не мог помочь драгунам, по которым врезали искусно замаскированные пулеметы. И со склонов, и из-за железнодорожной насыпи. Сгрудившиеся в узком проходе всадники представляли собой идеальную мишень — плотная, почти беззащитная толпа ошарашенных людей, — и «Шурхакены» перемалывали их в клочья. Каждая граната, которую бросали из-за насыпи, производила чудовищный урон. Почти каждая пуля летела в цель. А обезумевшие лошади не слушали всадников, пытались нестись, но не понимали — куда? Пять эскадронов королевских драгун были обречены, и чуда не случилось. Спаслось не больше сотни: кто-то рванул вперед, ухитрился проскочить под огнем и уйти в холмы, кто-то бросился назад, к основным силам, кого-то вынесла лошадь…
А остальные четыре сотни смешались с дорожной пылью.
— Воздух!
— Воздух!
Ужас, прилетевший на твердых самолетных крыльях. Ужас и смерть.
— Воздух!!
Роллинг по пояс высунулся из люка и семафорил руками. На первый взгляд — совершенно бесполезное в разгар боя занятие, однако экипажи бронетягов, в отличие от блестящих королевских драгун, в панику не впали. При появлении аэропланов задраили люки, оставив башенных пулеметчиков прикрывать колонну от самолетов и стали ждать приказов.
«Откуда у него самолеты? — Генрих сдавил руками виски. — Откуда?»
Король испытывал мучительную, почти физическую боль, с трудом сдерживал слезы, но продолжал смотреть в щель, наблюдая за тяжеленными ударами, которые один за другим принимала его непобедимая армия.
«Откуда у него самолеты?!!»
Аэропланы заходили на колонну красиво, по два, один чуть позади другого. Открывали огонь из пулеметов, сбрасывали бомбы, долетали до конца колонны, расходились в стороны и вновь занимали место в очереди, чтобы всё начать сначала. Аккуратно и точно, не мешая друг другу. Двенадцать аэропланов, шесть пар, идущих четко одна за другой. Это был не налет, а математическая функция, страшная в своей убийственной продуманности.
Первая атака получилась ужасающей — собранные в плотный строй драгуны представляли собой отличную мишень, и каждая бомба поражала не меньше сотни человек. Ко второму заходу всадники рассосредоточились, но по-прежнему были уязвимы. Однако теперь самолеты встречали «Шурхакены» бронетягов.
— Есть!
Один аэроплан задымил, повалился на левое крыло и врезался в склон.
— Первый!
Но налет продолжался. Взрывы не утихали, продолжали разворачивать людей и лошадей, продолжали месить королевскую армию. Окутался огнем следующий за головным бронетяг. Король вздрогнул, но через мгновение понял, что машина уцелела. Бомба снесла одну из кормовых башен и зенитный пулемет, но бронетяг остался на ходу. Однако он покинул строй, взял влево и тяжело вполз на железнодорожную насыпь.
— Куда его понесло? Он струсил? Полковник!
— Ричард молодец! — крикнул в ответ Роллинг. — Знает, что делает!
На холмах появились мятежники. Их пулеметный и ружейный огонь должен был довершить разгром драгун, однако выбравшийся на возвышение бронетяг прикрыл кавалеристов из пушки и пулеметов. А следом на насыпь взобрался еще один «Джабрас».
Второй подбитый аэроплан рухнул прямо на колонну, прокатился по земле и врезался в бронетяг, который невозмутимо переехал через горящие обломки.
— Отобьемся! — уверенно рассмеялся Роллинг. — Если ваш кузен не придумал ничего более сложного — отобьемся. Правда, я не знаю, зачем спасать такую армию.
Последняя фраза прозвучала оскорбительно, однако указывать наглому наемнику на недопустимость подобных высказываний Генрих не стал. Посмотрел, как мечутся под огнем перепуганные драгуны, посмотрел на паникующих солдат и не понимающих, что делать, офицеров. Посмотрел на свою армию, вздохнул и сказал:
— Это всё, что у меня есть. — Помолчал и поправился: — Всё, что было.

Огонь пришедший с неба!
Рев моторов и грохот бомб. Вопли умирающих, хрипы лошадей, их крики, крики людей, безжалостные пулеметные очереди…
Сверху! Сверху!! Сверху!!!
Алистер мечтал об одном: чтобы всё это закончилось. Но ЭТО, мать его спорки, и не думало заканчиваться. Оно только усиливалось. Оно снова и снова свистело бомбами и пулями, било, обжигало, выворачивало наизнанку и яростно шептало: «Беги!»
От разрывов понесли лошади, от пулеметных очередей — люди. Непривычные к воздушным налетам драгуны мгновенно превратились в паникующее стадо. Кто-то рванул вперед, кто-то назад. Мешая друг другу, ругаясь, толкаясь, пинаясь и… умирая. В сутолоке слетали с лошадей и выли под копытами. Рыдали, посеченные осколками или словив пулеметную пулю. Требовали помощь, врача, кого-нибудь, кто может ЭТО остановить. Пытались укрыться за бронетягами, пытались умчаться…
«Беги!»
Этот шепот слышал каждый королевский драгун, а не только нахлестывающий ополоумевшего жеребца Алистер.
Штаб кавалерийского корпуса перестал существовать. Погибли не все, но никто из офицеров даже не попытался собрать солдат и предпринять осмысленные действия. Никто не подумал, что одними самолетами битву не выиграть. Каждый спасался, как мог, позабыв обо всем, кроме налетающей из-под облаков смерти.
Как Нестор и ожидал, охватившая королевскую армию паника позволила его отрядам беспрепятственно занять позиции на холмах.
— Где артиллерия?!
— Приближается…
— Это что за доклад?! — взревел Гуда, и радист втянул голову в плечи.
— Я…
— Свяжи меня с ними!
— Слушаюсь, адир.
Нестор не мог выдвинуть артиллерию сразу: если бы ее засекли королевские разведчики, весь план полетел бы псу под хвост. Пушки прятали примерно в половине лиги от дороги, потом везли на лошадях, потом, буквально на руках, втаскивали на холмы, но всё равно получалось медленнее, чем требовалось адигену. Намного медленнее. А потому ворвавшийся в радиорубку Гуда сразу начал орать:
— Вы где?!
Но сидящий внизу человек был куда смелее пугливого радиста. Там сидел наемник, прошедший с Нестором не одну кампанию и прекрасно понимающий состояние командира. Он не заикался, не вздрагивал, а ответил коротко и по существу:
— Одна минута, адир. Пушки на позициях, готовим к бою.
— Вы должны вывести из строя бронетяги! Вы слышите! Бронетяги!
— Доклады снизу обнадеживают, — заметил подоспевший в радиорубку Нучик. — Королевская армия разбежалась.
— Как разбежится, так и соберется, — отрезал Нестор. — Мы не угробили и половины драгун, и если этих перепуганных фермеров приведут в чувство, моим ребятам придется несладко.
— Но…
— Нучик! Пора бы привыкнуть, что я знаю, как нужно! — И вернулся к рации: — Бронетяги, парни, немедленно накройте бронетяги! Расковыряйте эти консервные банки!

— У него двенадцать аэропланов, а сейчас уже девять, — выкрикнул Роллинг. — Но бомбили они грамотно, в несколько заходов, всё сразу не тратили, и из пулеметов лупят уверенно. Это наемники, ваше величество, ребята, вроде нас, пороху понюхавшие.
— Я вижу.
Но на самом деле король не видел. Точнее, видел, но ничегошеньки не понимал, потому что всё происходящее давным-давно слилось для Генриха в один большой огненный шторм, несущий погибель и Заграте, и династии. Бегущие солдаты, умирающие солдаты, упрямо отстреливающиеся бронетяги, смертоносные аэропланы — король даже не пытался вникнуть, не пытался разобраться в происходящем. И поражался собранности и хладнокровию Роллинга. Казалось бы — кругом война, сражение, смерть, разгром, а проклятый наемник и бригадой командует, и болтать успевает. И страха в нем нет никакого, только спокойствие железное.
— Принимайте решение, ваше величество: вперед или назад?
— То есть?
Какое решение? Какое еще «вперед или назад»? О чем он?
— Если верить карте, через десять лиг закончатся холмы, и мы выйдем на оперативный простор. Скоро ночь, у нас будет время починить бронетяги и собрать хотя бы часть разбежавшихся войск.
— А потом?
— Утром на нас снова налетят. Нестор не остановится.
«Еще один налет? Еще один ужас?»
— А если обратно?
— Сегодня из Касбриджа должен выйти бронепоезд. Если мы будем улепетывать всю ночь, то завтра до полудня соединимся.
«Отступить, сбежать… там девять пехотных полков, артиллерия и бронепоезд. Остатки бронетягов… перегруппироваться…»
— Он нас не выпустит, — качнул головой Генрих. Это была первая здравая мысль, что посетила его с начала боя. — Обратный путь наверняка заминирован.
— Согласен, ваше величество, но…
Закончить Роллинг не успел — в гусеницу бронетяга влетел пушечный снаряд.

У них еще был шанс всё изменить. Не превратить поражение в победу, разумеется, но избежать разгрома. У них был шанс.
Поняв, что основным силам навязан бой в самых невыгодных условиях, командующий арьергардом Эдвардс не растерялся, приказал бронетягам перегородить дорогу и с помощью этой импровизированной преграды ухитрился остановить изрядную часть бегущих драгун. Громкие крики, гудение бронетягов, выстрелы в воздух и удары плетьми, которые щедро раздавали арьергардные драгуны, в конце концов помогли: Эдвардсу удалось сформировать кулак из полутора тысяч сабель и бросить его на помощь королю.
Прикрывали атаку «Киттеры». Восьмиколесные двухбашенные бронетяги были защищены хуже «Джабрасов», калибр их пушек был меньше: восемьдесят миллиметров против ста, зато они обладали высокой скоростью, и именно поэтому Роллинг оставил «Киттеры» в арьергарде. И именно поэтому им удалось опередить летящих драгун и открыть огонь по вершинам холмов, на которых выросла артиллерия мятежника.
И ситуация стала меняться.
Запертые на узкой дороге бронетяги не могли бить по вершинам — не позволял угол возвышения бронетяговых пушек. А поднимаясь на насыпь, машины попадали под выстрелы с двух сторон сразу — Нестор не забыл отправить артиллерию и на противоположные холмы. Запертые бронетяги должны были отступить, но три из шести «Джабрасов» потеряли ход, а бросать своих Роллинг не хотел. Запертые бронетяги должны были погибнуть под залпами мятежников, но «Киттеры» накрыли вершины издали, а тысяча спешившихся драгун полезла на холмы, пытаясь выкурить оттуда пехоту противника. А Эдвардс ухитрился собрать еще тысячу человек и, взяв последний «Джабрас», повел их в бой.
Эдвардс мог стать героем.
Вот только у Нестора было не двенадцать, а двадцать четыре аэроплана…

— Я обожаю воевать в воздухе, — негромко произнес Нестор, потягивая из кружки горячий кофе. — Импакто, доминаторы… даже простые разведчики заставляют меня дрожать от возбуждения. Мне нравится свобода, которую дает небо, там невероятный оперативный простор. Нравится риск, ведь если пропустишь действительно сильный удар, шансы выжить минимальные — слишком высоко. Я обожаю небо, но понимаю, что войны выигрывают на земле. Боевые цеппели способны нанести ужасающий урон, однако удержать территорию они не в силах.
— Это аксиома, Нестор, — подал голос Нучик.
— Тем не менее, многие офицеры, даже из числа высших военачальников, никак не могут ее понять. — Гуда улыбнулся. Теперь, введя в бой последний резерв, он стряхнул с себя сосредоточенность, вновь стал добродушен и даже несколько расслаблен. Он сделал всё, что мог: он разработал план, он последовательно претворил в жизнь все его этапы, он полностью контролировал ход битвы и теперь сделал последний ход. Или победа, или поражение. В таких ситуациях принято нервничать, даже не принято — само получается, но Гуда лишь прихлебывал кофе и неторопливо излагал Нучику свои взгляды на ведение войны: — Они, как и я, заворожены небом. И не выиграли ни одного серьезного сражения, потому что презирают пехоту. Они адмиралы, но никак не полководцы.
— Однако сейчас вы добились успеха благодаря атаке с воздуха.
Галаниту очень хотелось сказать «мы». «Мы добились». Мы — вместе. Однако Нучик понимал, что подобная реплика вызовет лишь град язвительных насмешек. Претендовать на славу, которую адиген считает своей, — последнее дело, и барон, скрипя зубами, продолжал играть унижающую достоинство роль подчиненного.
— Да, победил, — согласился Гуда. — Но только потому, что враг на редкость бестолков. Аэропланы маневреннее и быстрее цеппелей, но у них отвратительно малый запас бомб и невыносимо низкая точность бомбометания. Даже в такую тушу, как бронетяг, лучшие пилоты попадают один раз из трех. Новые галанитские бомбы хороши, гораздо лучше предыдущих, но для бронетягов слабоваты, нужны мощнее, а значит, и лучшие подвески. Необходимо резко улучшить характеристики аэропланов и оружия.
— Значит ли это, что в вашей идее все-таки есть изъян?
Нучик готовился к совету директоров-наблюдателей и собирал материал против Нестора. Не против «Длани справедливости», а против мерзкого адигена, который с каждым днем становится всё опаснее.
«Его нужно убрать! Его необходимо убрать как можно скорее!»
Но пока у Нестора есть покровители среди директоров-наблюдателей Компании, среди главных воротил, принимающих стратегические решения, избавиться от Гуды нереально. Требуется серьезная работа, требуется искать изъяны.
— Идея блестящая, барон, и вы ее уже оценили. — Гуда сделал еще один глоток кофе. — Но нельзя останавливаться на пути к совершенству.

…Спланированную Эдвардсом атаку погубили двенадцать свежих, под завязку загруженных патронами и бомбами аэропланов.
Восемь из них набросились на «Киттеры» и первую волну драгун, заставляя отбиваться и уклоняться, прикрыв тем самым засевших на холмах артиллеристов. Четыре атаковали последний королевский резерв, который вел в атаку лично Эдвардс. И здесь мятежникам повезло: появление самолетов смутило только-только испытавших прелести воздушного налета драгун, однако они заставили себя продолжить атаку. Но когда первая же сброшенная с аэроплана бомба угодила точно в трубу «Джабраса», превратив огромную машину в бронированный гроб, кавалеристов вновь охватила паника. Усилия Эдвардса и тех офицеров, что сохранили присутствие духа, ни к чему не привели — солдаты повернули и, сопровождаемые пулеметными очередями, рассеялись в спасительных холмах.
С «Киттерами» у аэропланов не вышло — бомбы упорно не желали падать на подвижные машины, — однако их вывели из строя артиллеристы. К тому моменту, когда израсходовавшие боеприпасы самолеты второго звена вышли из боя, на ходу оставалось всего два бронетяга. Драгуны рассеялись. Эдвардс погиб. Алистер мчался в Касбридж. Король с трудом сдерживал слезы, а на смену уходящим аэропланам пришло пополнившее боезапас первое звено.
А Нестор спокойно допивал кофе.

— Заряжай!
— Есть!
— Навел!
Грохот.
Грохот. Грохот. Грохот.
Забившийся в угол король вздрогнул. Потом еще раз — когда в борт ударил пущенный мятежниками снаряд, и его швырнуло на пол. Его, величество. Потом вздрогнул еще…
«Джабрас» держался, но как долго продлится это самое «пока», не мог сказать никто. Пока не закончатся боеприпасы. Пока не взорвется кузель. Пока очередной выстрел не пробьет броню…
Пока.
— Навел!
И грохот. Снова проклятый грохот, который разрывал короля на части. Который басовито смеялся и повторял: «Ты проиграл! Ты проиграл! Ты проиграл!!»
Улепетывающие драгуны, разорванный в клочья Хопкинс, взорвавшийся бронетяг, беспощадные пушечные залпы… Грохот. Мясо, кровь и грохот.
— Навел!
Грохот.
— У меня еще шесть выстрелов, ваше величество, — доложил Роллинг. — На ходу два бронетяга, арьергард помочь не сумел.
«Когда он всё успевает?»
Грохот.
— Нужно выходить из боя, ваше величество.
«Бежать?! Отдать мятежнику половину Заграты?»
— Но моя армия…
Бомба сорвала люк, и король понял, что оглох. И что именно его оглушило. Точнее, он понял это позже, много позже. А тогда он лишь чувствовал, что его вытаскивают из искореженного бронетяга и куда-то несут…

Глава 8,
в которой Мерса решительно меняет свою жизнь, Вебер всю ночь работает, Лилиан не может уехать, Помпилио приходит на помощь, а у Нестора все хорошо 

«Честное слово, Энди, я не собирался подслушивать — так получилось. Я не хотел шпионить за Помпилио, но, когда представился шанс, не упустил его. Да, я таков, какой есть, и ничего не могу с этим поделать.
Я больше чем уверен, что ты, мой дорогой и чистоплотный Энди, прошел бы мимо приоткрытой двери кабинета. Ты даже не заметил бы ее. Совесть не позволила бы заметить, или та хрень, которую ты называешь воспитанием. А вот я остановился. Я знал, что Помпилио вернулся с ужина гораздо раньше, чем ожидалось, и в самом, что ни на есть, отвратительном настроении. Ни он, ни Валентин о том, что произошло, не рассказывали, а потому все ходили на цыпочках, не зная причин овладевшей мессером ярости. Я тоже ходил на цыпочках, чем я хуже других? Я тоже побаивался попасть Помпилио на глаза, но мне было любопытно узнать, что произошло в поместье, и я остановился. И слышал всё. Пусть не сначала, зато до самого последнего слова. И даже кое-что увидел.
Помпилио стоял перед статуэткой Доброго Маркуса. Не на коленях, но почтительно склонив голову. Не двигаясь, но активно жестикулируя. И в голосе его не было просительных или униженных ноток, он говорил уважительно, но с чувством собственного достоинства.
Но говорил он вещи, с которыми идут к Богу и только к Богу.
„Слишком много грязи, слишком много насилия и зла, Добрый Маркус, слишком много дерьма“.
Вот что сказал Помпилио, и я едва удержал восклицание. Я никак не ожидал услышать такие слова из уст бамбадао и лишь потом понял, что именно от бамбадао такие слова и можно услышать.
„Они ничему не учатся, не хотят учиться. Они сеют хаос, превращают людей в убийц, срывают запреты, и я… я боюсь, что когда-нибудь перестану сопротивляться и стану таким же. Я боюсь, Добрый Маркус, потому что не хочу становиться похожим на них…“
Он замолчал, наверное, задумался. А я боялся даже дышать. Я понимал, что если обнаружу себя, то могу серьезно пострадать. Впервые в жизни мне стало стыдно за свой поступок, однако я не смел пошевелиться, не мог уйти, а потому продолжил слушать. Точнее — подслушивать.
„Когда я догадался, что тетушка мертва… Не нашел тело, а просто догадался, увидев окруживших дом разбойников — мое сердце исчезло. И сердце, и душа, и эмоции — исчезло всё. Ты ведь знаешь, Добрый Маркус, я не считаю ненависть эмоцией — это грязь. И я стал куском грязи. Я стал яростью, Добрый Маркус. Я стал убивать. И я убил всех, кому не повезло скрыться. Я не защищал, потому что опоздал. Я мстил, потому что стал грязью. Я знаю: оставь я их в живых, они продолжили бы убивать. Они не остановились бы. Я знаю, что поступил правильно, но мне противна охватившая меня ненависть. Мне противно быть грязным, Добрый Маркус. Я этого не хочу…“
И тогда, мой дорогой Энди, я понял, что нашел человека, которому буду служить. Один раз я уже пошел у тебя на поводу, так что теперь моя очередь командовать: хочешь ты того или нет, мы останемся на „Амуше“ и будем служить Помпилио. Иначе я тебя…»
Из дневника Оливера А. Мерсы alh. d.

— Вы позволите?
— Я занят.
Помпилио сидел в кресле, закинув ноги на стол, и читал передовицу «Загратийского почтальона». Или же просто разглядывал слова, поскольку на его лице отсутствовало свойственное поглощенному чтением человеку сосредоточенное выражение.
— Я вижу, мессер, но все же хотел поговорить…
Адиген бросил газету на стол и вздохнул:
— Входи.
Мерса бочком просочился в комнату и тщательно прикрыл за собой дверь.
Рабочий кабинет Помпилио был обставлен мебелью классической: резной, местами позолоченной и неимоверно тяжелой. Из книжных шкафов можно было сложить крепостную стену, размеры письменного стола вызывали в памяти бескрайние степи южной Заграты, а массивное кресло любой король не постеснялся бы использовать в качестве трона. На одной из больших стен висела карта Герметикона. Условная, конечно, нарисованная на плоскости, однако, как отметил про себя алхимик, весьма и весьма точная. На ней были отмечены не только обжитые миры, но и все звезды Бисера, а также все приграничные системы.
— Ты ведь Олли?
Да уж, адиген есть адиген. Власть впиталась в его душу, научила чувствовать людей почти инстинктивно, а потому Помпилио видел собеседников насквозь. Он оказался первым на памяти Мерсы человеком, который без труда определил, кто в настоящий момент командует алхимиком.
— Да.
— Решил со мной познакомиться?
— В целом я уже знаю о вас достаточно много, мессер.
— Энди не столь самонадеян.
— Он скромен и многое держит в себе.
— Или осторожен.
— В любом случае, мессер, я — другой. Но я одобряю выбор Энди, и… — Алхимик твердо посмотрел на адигена. — Я хочу сказать, что готов вам служить, мессер. Я хочу остаться на «Амуше», если мои способности и мое общество вас устроят.
Последняя фраза была не просто вежливым оборотом, она показала, что Мерса разобрался, как следует вести себя с адигеном: всегда оставлять за ним последнее слово. Всегда. И еще она показала, что алхимик не только разобрался — он согласен следовать правилу, и Помпилио это оценил.
— Хорошо сказано, Олли, тем более — для бахорца.
— Я быстро учусь, мессер.
— Тебя не смущает изменение в статусе?
— Что вы имеете в виду, мессер?
Помпилио усмехнулся:
— На Бахоре высоко ценится личная свобода, и всякое посягательство на нее воспринимается в штыки. Поступив ко мне на службу, ты отдашь мне часть прав, которые бахорцы считают незыблемыми.
— В любой организации, в той же армии, например, существует иерархия.
— Ты готовишься сделать важный шаг, Олли, а потому не прячься за Устав Астрологического флота, мы оба знаем, что на «Амуше» он имеет силу только до тех пор, пока не противоречит мне. Я буду принимать за тебя решения, Олли, а ты будешь безоговорочно их исполнять. Ты к этому готов?
— Вы подберете мне жену? — попытался пошутить Мерса.
Помпилио хмыкнул, но шутку поддержал:
— Возможно. — И вновь стал серьезным: — На самом деле я говорю о верности, Олли, о твоей безоглядной верности мне. Что бы ни случилось, о чем бы ты ни думал, ты будешь обязан безоговорочно оставаться на моей стороне и поддерживать каждое мое слово. Если я приму решение оставить тебя на «Амуше», ты станешь моим человеком. Я буду нести за тебя ответственность и заботиться о тебе — такова моя обязанность. А ты будешь делать всё, что я от тебя потребую. На «Амуше» действуют законы адигенов, Олли, и ты станешь моим вассалом.
Да уж, это противоречило всему бахорскому мировоззрению, которым так гордился Андреас, однако алхимик остался непреклонен:
— Я всё сказал, мессер.
— Очень хорошо, Олли. — Помпилио вновь потянулся за газетой. — Можешь идти.
— Но прежде, чем вы примете окончательное решение, мессер, вы должны узнать, что вчера меня навестили агенты Компании. А точнее — люди из Департамента секретных исследований. — Мерса выдержал паузу, после чего прыгнул в омут: — Они наняли меня следить за вами.
Какого-то особенного интереса новость не вызвала. Помпилио, как и собирался, взял газету, но к чтению не вернулся, вновь откинулся на спинку кресла и осведомился:
— Почему ты не отказался?
— Мне четко дали понять, что отказ невозможен. — Алхимик припомнил сопровождавшего Пачика здоровяка и уточнил: — Абсолютно неприемлем.
— Почему ты мне об этом рассказал?
— Ну… — «Потому что не мог не рассказать после подслушанной исповеди, вот почему!» Да и Бабарский вел себя так, словно не сомневался в предательстве алхимика. — Я ведь прошу оставить меня на «Амуше», а значит, должен всё рассказать. Иначе получится нечестно.
— И снова хорошо сказано, — равнодушно произнес Помпилио. И с усталой вежливостью осведомился: — Много предложили?
— Сто цехинов в год. Особо интересные сведения оплачиваются отдельно.
— Заплатили или только пообещали?
— Заплатили вперед.
— Вот и славно, Олли, теперь ты знаешь, что такое легкие деньги.
Помпилио развернул газету. Мерса помялся.
— Это всё?
— Не волнуйся, я не уменьшу тебе жалованье на сто цехинов. Рассматривай эти деньги как премию.
Безразличие адигена смутило даже Олли, который всегда знал, что сказать и как себя вести. Он не понимал, что происходит. Он ведь только что сознался в предательстве, а Помпилио ограничился лишь вялыми расспросами о сумме сделки!
— Вас это совсем не беспокоит, мессер?
— Твоя связь с Департаментом?
— Да.
— Я из семьи Кахлес, Олли, мой брат — один из двенадцати лингийских даров, поэтому меня стараются держать в поле зрения. Почти вся команда сидит на жалованье у какой-нибудь разведки. А Бедокур, насколько я знаю, выдаивает наличные из трех служб сразу. Ему платят каатианцы, верзийцы и галаниты. — Помпилио отвечал, не отрывая взгляд от газеты, алхимик видел лишь лысую макушку. — Но Бедокура можно понять — у него большая семья: четыре сестры, которых нужно выдать замуж и обеспечить приданым.
— И вас это не беспокоит? — повторил Мерса.
— А почему это должно меня беспокоить?
— Ну… я буду встречаться с агентами Департамента… — Выдавливая невнятные объяснения, алхимик чувствовал себя полным кретином. — Что мне им рассказывать?
— Всё, что сочтешь нужным. Кроме того, что нельзя.
— А что нельзя?
— Сам поймешь.
— То есть у вас есть тайны?
Помпилио чуть наклонил газету и устало посмотрел на алхимика. Разговор, судя по всему, ему изрядно надоел.
— У меня много тайн, Олли, поэтому меня стараются держать в поле зрения. А теперь отправляйся в арсенал и тщательно проверь все патронташи.

* * *

— Без боя? — недоверчиво переспросил Нучик.
— Ни единого выстрела, — спокойно повторил Нестор. — Я загратиец, барон, и мне претит убивать соотечественников. К тому же у меня на них планы.
— Какие?
— Я буду их королем.
Они разговаривали посреди ровной, как стол, южной степи, грудь которой рассекал шрам железнодорожного полотна. Салуанские холмы остались далеко позади, победа — еще дальше, за пределами восприятия, поскольку Нестор счел ее «временным успехом». «Королевская армия еще не разгромлена!» И наемники, к большому удивлению Нучика, даже не пикнули, даже не намекнули о необходимости отдыха.
Разгромив королевскую армию, наемники тут же принялись готовиться к следующим сражениям. Галанит думал, что Гуда займется перегруппировкой, посадит своих людей на захваченные бронетяги и оставленных драгунами лошадей, однако Нестор свалил наземный корпус на помощников, а сам направился навстречу Махони, приказав механикам «Длани справедливости» гнать что есть мочи. Затем он переговорил с генералом по рации и на аэроплане спустился на землю, собираясь вести переговоры один на один, да еще и на территории Махони.
— Вы будете их королем? — переспросил Нучик.
— Ага, — дружелюбно подтвердил Гуда, с улыбкой разглядывая замерший в тысяче шагов бронепоезд.
— Инкийским королем, — уточнил галанит. — На севере мы установим республику.
— Да, я помню. — Фраза прозвучала небрежно, Нестор попросту отмахнулся от надоевших повторов.
«Он опасен! Он почуял свою силу и стал непредсказуем! Мы ошиблись на его счет!»
Но Нучик понимал, что неспособен остановить Гуду. Не сейчас и не здесь, потому что вокруг бескрайняя степь, а все сопровождающие преданы адигену. Нужно дать знать на Галану, нужно предупредить Мойзу Пачика и надеяться, что возбужденные Трудовой партией северяне сумеют дать отпор адигену. Все это нужно сделать, обязательно нужно, но пока придется играть роль верного помощника.
— Может, все-таки передумаете? — промямлил Нучик. — Ваше предприятие кажется опасным.
— Барон, вы использовали неправильное выражение, — рассмеялся Нестор. — У меня не предприятие, я просто беру то, что мне принадлежит.
И спокойно пошел вперед. Веселый, довольный и абсолютно уверенный в себе.

«…Такой огромный, такой мощный и такой… бесполезный».
Махони медленно шел вдоль бронепоезда, шел на важную, возможно — важнейшую в жизни встречу, но думал почему-то о том, что:
«Какой он огромный, мощный и… бесполезный».
Бронепоезд казался генералу воплощением королевской армии: самоуверенный, грозный, хорошо оснащенный и… неспособный оказать сопротивление неукротимому врагу. Два защищенных локомотива: спереди и сзади, платформы с орудийными башнями, платформы с зенитными пушками, бронированные пулеметные гнезда, ощетинившиеся хищными стволами «Шурхакенов», бронированные пушечные гнезда — из них смотрели автоматические «Марту», бронированные вагоны, способные выдержать прямое попадание стомиллиметрового снаряда… Натуральное воплощение невиданной мощи.
Бестолковая груда железа.
А позади бронепоезда — эшелоны с солдатами и артиллерией, девять пехотных полков, огромная сила. Полностью деморализованная известием о гибели бронебригады и кавалерийского корпуса.
Махони шел вдоль насыпи один — такова была договоренность с Нестором, — и шел медленно, не желая показывать, что нервничает. Его никто не сопровождал, но генерал знал, что за ним наблюдают сотни глаз. Солдаты, офицеры, железнодорожники — все они знали, куда идет Махони и для чего он идет. Все они смотрели на него и все ждали от переговоров мира. Потому что не хотели воевать. Потому что до колик боялись кошмарного Нестора, невесть каким образом разметавшего по степи несокрушимую бронебригаду. Потому что хотели жить. Потому что война уже проиграна. Проиграна в их головах, а значит — и в самом деле.
И все они — солдаты, офицеры и железнодорожники — смотрели на Махони и шептали: «Соглашайся, старый козел, соглашайся на любые условия!»
И никто не чувствовал себя виноватым, потому что король, которому они давали присягу, сгинул. Нет больше короля. И присяги, получается, тоже нет. Никого нет, кроме страшного Нестора, с которым никто не хочет воевать.
Бронепоезд закончился. Перестал давить бессмысленной своей мощью, перестал царапать душу, и генерал ускорил шаг. Быстро миновал разведывательный состав — локомотив и два вагона, еще быстрее прошел мимо разобранных путей, в очередной раз остановивших армию, и, лишь оказавшись на полотне, опомнился.
Увидел впереди высоченную фигуру мятежника и опомнился. Понял, что подойти к Нестору нужно неспешно, демонстрируя уверенность и силу, которых у него не было. Демонстрируя, что не сломлен.
И генерал сумел.
Медленно подошел к невозмутимому адигену, остановился в пяти шагах и громко произнес:
— Нестор.
И посмотрел на него снизу вверх.
— Синьор генерал.
Мятежник отвесил легкий поклон.
Легкий ветер развевал его длинные черные волосы и простой, лишенный каких бы то ни было украшений, черный месвар. Однако эти игривые выходки ветра не добавляли в образ Нестора легкомыслия. Даже с развевающимися волосами мятежник выглядел собранным и сосредоточенным.
— Я… — И только тут Махони сообразил, что не продумал беседу. Он элементарно не знал, с чего начать, потому что никогда раньше ему не доводилось вести переговоры с победителем. — Я… готов выслушать ваше предложение.
— Мы не на переговорах, синьор генерал, — мягко произнес Гуда.
«Капитуляция?»
Махони сглотнул:
— Считаете, что можете диктовать условия?
«А если он ответит: да? Что делать?»
Однако ответ Гуды оказался еще более странным:
— Мы встретились, чтобы обсудить ваше будущее.
— Мое?
— Ваше, синьор генерал, и только ваше.
— Но… — Неожиданный поворот окончательно смутил Махони. — При чем здесь мое будущее? И не отвлекайтесь от темы, Нестор! Надеюсь, вы понимаете, в каком уязвимом положении оказались? Надеюсь, вы понимаете, что я согласился на переговоры только потому, что король…
— Вам не идет агрессивность, синьор генерал, — с прежним дружелюбием произнес Нестор. — К тому же в вашем случае она абсолютно неуместна. Мы оба знаем, что связываться со мной ваши люди не хотят.
Всё так, всё именно так. Однако Махони попытался надавить еще раз:
— Мои люди, Нестор, вас ненавидят. Один знак, и вы будете арестованы.
— Вы дали мне слово, — скромно напомнил Гуда.
— Вы — мятежник.
— То есть вы готовы нарушить данное слово?
— Э-э…
Махони сбился, и адиген мгновенно вернул себе инициативу:
— Мне не нравится подвижность ваших принципов, синьор генерал, и ваше отношение к благородству, но сейчас эти качества помогут нам договориться.
— Я готов вывести войска с территории э-э… Инкийского э-э… королевства, — выдавил из себя Махони. Он еще не понял, что нужно Нестору. — В обмен вы должны…
— Хватит! — перебил его Гуда. — Слушайте внимательно, а самое главное — постарайтесь понять вложенный в слова смысл. Потому что я знаю, что нужно. Это понятно? — Тяжелый взгляд адигена лишил Махони желания подавать голос, он только кивнул. Он почти сдался. — Во-первых, перестаньте упоминать это странное название: Инкийское королевство. Мы говорим о Заграте и только о Заграте. Во-вторых, я намерен принять вас и ваших людей в свою армию, что позволит избежать ненужной процедуры сражения, исход которого для всех очевиден. Вы сохраните положение командующего пехотным корпусом, однако будете исполнять все приказы начальника штаба, которого я вам назначу. Поверьте, синьор генерал, мне не доставляет удовольствия руководить фермерами, которых вы нарядили в военные мундиры, но обстоятельства вынуждают. Сейчас мы должны думать о спасении Заграты, должны позабыть разногласия и вспомнить о патриотизме. Надеюсь, вы патриот, синьор генерал?
— Да, — не стал скрывать Махони. — Но я совершенно не понимаю, о чем вы говорите.
То есть он понял, что Нестор планирует принять командование над остатками королевской армии, но при чем здесь патриотизм? Генерал понял, что ему нужно выпить, однако доставать из кармана фляжку с коньяком Махони постеснялся.
— Мы должны спасти Заграту, синьор генерал, не прогнившую династию, которая присвоила себе право управлять ею и довела страну до гражданской войны, а Заграту. Планету, которая нам обоим дорога. Мы с вами обязаны остановить войну, синьор генерал.
Махони окончательно запутался:
— С вами?
Мятежник вздохнул, всем своим видом показывая, что тупость генерала ему нравилась только потому, что Махони служил королю, после чего прищурился и поинтересовался:
— Вы разве не знаете, что в Альбурге революция?
— Беспорядки.
— Армия разгромлена, а полиция не контролирует ситуацию. Это уже не беспорядки. — Нестор повысил голос. — Столица в руках погромщиков, и всем заправляют выродки из Трудовой партии. Вы знаете их программу? Передел собственности во имя счастья трудового народа. Они уже начали претворять ее в жизнь — Альбург в огне. Мне доносят, что в столице массовые грабежи и насилие… — Махони открыл было рот, но Нестор не позволил себя перебить. — И не надо говорить, что ненависть у простого народа вызывают исключительно адигены. В Альбурге убивают и грабят всех, без разбора. Убиты королевский прокурор и спикер парламента, убит ваш предшественник, генерал Олдмен…
— Прекратите!
— Трудовая партия готовится объявить о создании Народного правительства, они рвутся к власти… Хотите присягнуть им на верность, синьор генерал?
— Прекратите…
— А ваша семья, синьор генерал? Сейчас они далеко на севере, но куда им возвращаться? Что с ними будет, если к власти придут отморозки из Трудовой партии? Вы ведь землевладелец, синьор генерал, подумайте, что с вами будет?
— Прекратите…
— И вы ведь военный, Пустота вас разорви! Когда вы, наконец, об этом вспомните?!
Махони вспотел. У него дрожали руки и губы. Он… Он вдруг понял, что если кто-нибудь на Заграте и знает, как нужно, то только Нестор. Стоящий перед ним адиген. Мятежник и патриот. Уж лучше он, чем скользкие типы, окунувшие столицу в пучину кровавого бунта.
— Всё, что вы… — Махони тоскливо посмотрел на Гуду. — Это правда?
— Насчет Альбурга?
— Насчет Альбурга я знаю. — Плечи генерала поникли. — Там всё плохо… — И вновь тоскливый взгляд, взгляд снизу вверх. — Вы действительно хотите спасти Заграту?
— Я загратиец, синьор генерал, — надменно ответил Нестор. — А еще — адиген. А еще я знаю, как нужно, а потому не отдам свой мир чужакам. Это понятно?
Более чем.
Махони понял, чего не хватало Генриху — кроме ума, разумеется, — неукротимости. И глубокой убежденности в своей правоте и своих силах. Нестор знал, что нужно, и никто на свете не мог его остановить.
— Как я уже сказал, синьор генерал, у меня нет никакого желания брать командование над вашими неумелыми полками. По большому счету, вы мне не нужны, я сам могу раздавить трудовиков. А значит, и лгать вам нет необходимости. Мы можем расстаться прямо сейчас. Вы вернетесь к своим солдатам, скажете, что им повезло, что Нестор не станет с ними воевать, а дальше можете делать всё, что хотите: возвращаться в Альбург, разбегаться, продолжать путь к Зюйдбургу — ваше дело. Я же отправляюсь в столицу. Я вырву Заграту из лап Трудовой партии и не позволю превратить наш мир во вторую Эрси. Именно поэтому, синьор генерал, в начале нашей встречи я сказал, что мы обсуждаем ваше будущее. Кем вы хотите войти в историю: не сумевшим ничего добиться неудачником или же одним из спасителей Заграты? Одним из тех, кто будет определять лицо обновленного мира.
Намек был очевиден. Сейчас последует предложение.
— На какой должности? — хрипло спросил Махони.
Оставаться неудачником ему категорически не хотелось.
— Вместо парламента я планирую создать что-то вроде сената, — любезно ответил Гуда. — Орган достаточно влиятельный, но в принципе безвредный. Вы станете одним из сенаторов, синьор генерал, получите почетную синекуру до конца жизни. Мое слово.
— Вы знаете, как нужно, Нестор, — вздохнул Махони.
— Наконец-то мы с вами говорим на одном языке, синьор генерал, — вновь рассмеялся Гуда.
— А вы станете королем всей Заграты?
— Я уже им стал, — без ложной скромности ответил адиген. Он вытащил из кармана часы, щелчком распахнул крышку, посмотрел на циферблат и предложил: — Давайте поторапливаться, синьор генерал, у меня мало времени. Но прежде чем я расскажу, что вы объявите войскам, вы должны принести присягу. Без лишней пышности, всего несколько слов, но я адиген, а значит, отнесусь к этой церемонии предельно серьезно. Вы меня понимаете?
Новая Заграта станет адигенской.
— Да, — тихо ответил Махони.
Он знал, почему Нестор заговорил о присяге — потому что за их встречей наблюдают в бинокли сотни людей. Они хотят знать, чем закончились переговоры. И сейчас они узнают. Сейчас им все станет ясно.
Сейчас.
Генерал медленно опустился на колени и поцеловал протянутую руку Нестора.

* * *

Поспать в эту ночь Феликсу и его ребятам не удалось.
Из сферопорта они отправились в «Дубовую бочку», одну из самых больших таверн Хусса, хозяин которой сдавал желающим комнаты на втором этаже. Наемники квартировали в «Бочке» с того самого дня, как появились на Заграте, но именно квартировали: ели и спали. Хранить в Хуссе оружие, вещи, а уж тем более добычу, было бы верхом неосмотрительности, для этих целей Вебер арендовал небольшой склад у братьев Доброй Дочери. Который наемники посетили после расставания с Саммером, сменив оружие и пополнив боеприпасы.
А вернувшись в «Бочку», отправились ужинать, оказавшись единственными посетителями таверны: встревоженные цепари попрятались по цеппелям, а местные почти в полном составе отправились в Альбург, вносить посильный вклад в разгром столицы. Вполне возможно, что кто-то из них попал бамбальеро на прицел и больше никогда не заглянет в «Бочку». Впрочем, такой ерундой наемники не заморачивались. Хозяин, слишком старый для нынешних дел, жадно потребовал рассказов — хусская его душа рвалась в пекло, — но удовлетворился хмурым: «Человек двадцать убили, а что?» и вернулся за стойку, грустить по сгинувшей юности за бутылкой бедовки.
Поели вулениты быстро. Даже не поели — закидали в себя плохо прожаренное мясо, которое престарелый владелец нагло именовал «замечательным загратийским стейком по-королевски», — после чего отправились наверх. А вот Веберу пришлось составить компанию Форману и какому-то лысеющему господину с остренькой мышиной мордочкой. Они появились в «Бочке» незадолго до окончания ужина, уселись в дальнем углу и заказали три маленьких пива — просто для того, чтобы на столе не было пусто.
— Разве ты не получил свою долю?
— Саммер, насколько я слышал, благополучно покинул Альбург, — улыбнулся в ответ Форман. — Ты молодец, Феликс и… добрый вечер.
— Добрый вечер, — повторил лысоватый.
Учитывая, что время приближалось к двум, наемник имел право на сарказм:
— Пришли пожелать мне спокойной ночи?
— Пришли пожелать тебе удачной работы, Феликс. — Форман стал серьезным. — Есть дело.
— Мы достаточно выудили из Саммера, — хмыкнул Вебер. — И можем позволить себе поспать. Никаких дел до завтра.
— С чего такая категоричность?
— В Альбурге слишком грязно, — помолчав, ответил наемник. — Тебе докладывали, что там происходит?
— Разумеется, — кивнул Форман, делая маленький глоток пива.
— Там сейчас можно замазаться на всю жизнь, так что мы лучше поспим. Подождем до утра и снова будем открыты для предложений.
— Перед кем вы опасаетесь замазаться, синьор Вебер? — негромко спросил лысоватый.
Наиболее подходящий ответ вуленит оглашать не стал, несмотря на то что грубая фраза почти сорвалась с уст. Медленно провел пальцем по краю бокала, после чего уточнил у Формана:
— Я должен ему отвечать?
— Ты говоришь с потенциальным заказчиком, Феликс, — с улыбкой ответил тот. — И, поверь мне на слово: с очень выгодным заказчиком.
Наемник потер подбородок, всем своим видом показывая, что его одолевают весомые сомнения, однако разговор продолжил:
— О какой сумме идет речь?
— Странно, что вы не спросили, что придется делать, — мягко произнес лысоватый. — Странно для человека, который боится замазаться.
— Я думаю, Форман изложил наши принципы, — твердо ответил Вебер. — Если вы предложите что-нибудь неприемлемое, мы откажемся.
— То есть убийство Большого Флима — дело приемлемое?
Вопрос вулениту категорически не понравился. Он чуть приподнял шляпу — ровно настолько, чтобы стали видны глаза, и, глядя на уголовника, веско произнес:
— У некоторых обитателей Отлитого Хусса слишком длинные языки.
— Я должен был показать товар лицом, Феликс, — поспешил оправдаться Форман. — Ничего личного. И синьор Зопчик дал слово, что наша маленькая тайна останется нашей маленькой тайной.
— Меня зовут Ян Зопчик, — сообщил заказчик. — Я представляю Трудовую партию.
— Всю? — саркастически осведомился Вебер.
— Можно сказать и так, — серьезно ответил Зопчик. — Я вхожу в центральный комитет партии, то есть — в ее мозговой центр. А если вы не разучились думать, то понимаете, что сейчас это мозговой центр всей Заграты. Завтра на основе нашего комитета будет сформировано правительство. Власть короля осталась в прошлом.
— Вы уверены?
— Прогуляйтесь по Альбургу и сами убедитесь.
— Я гулял по Альбургу, — медленно ответил наемник. — И хочу сказать, что правительство — это последнее, что нужно вышедшему на улицы сброду.
— Сейчас — да, — не стал возражать Зопчик. — Но беспорядки не будут продолжаться вечно. Завтра Заграта отряхнет со своих ног пыль прошлого и пойдет дальше. Заграте нужны законы и твердая власть. Новая власть. Наша власть.
Ян пронзительно посмотрел на Вебера.
— Которая рухнет, едва король вернется.
— Король не вернется, — уверенно произнес Зопчик. — Он потерпел поражение.
— Так вот в чем дело…
Феликс откинулся на спинку стула и побарабанил пальцами по столу.
— И новая власть не забудет тех, кто ей помогал, — с нажимом закончил Ян. — Новая власть гораздо ближе к народу, чем зарвавшийся король и его клика.
— Но что новой власти нужно от скромного иноземного наемника?
— Скромная поддержка. Ничего более.
— Форман сказал, что дело выгодное, а скромная поддержка на таковое не тянет.
— У нас начался действительно серьезный разговор? — быстро спросил Зопчик.
— Еще не знаю, — честно ответил Вебер. — Всё будет зависеть…
— Оставьте, Феликс, — перебил наемника Ян. — Вы ведь не просто так спросили о деньгах — они вам нужны.
Судя по агрессивной настойчивости, с которой Зопчик вел переговоры, он был крайне заинтересован в сделке. А вот Вебер, напротив, не торопился, говорил медленно, растягивая гласные, а перед каждой фразой выдерживал паузу.
— Покажите человека, который научился обходиться без денег, и я возьму у него пару уроков.
— Но ведь вам нужно гораздо больше, чем обычному человеку, — Ян чуть наклонился вперед. — Без обид, Феликс, но я навел справки и знаю, что ваш старший брат похищен пиратами, которые требуют за него огромный выкуп. О какой сумме идет речь? Тысяча цехинов?
Форман отвернулся.
— Гораздо больше, — глухо ответил Вебер.
— А вы не хотите продавать землю, ведь так?
— Земля — это всё, что есть у моей семьи.
— Вы ведь вернулись в Химмельсгартн, правильно? Но потом вновь прервали обучение и отправились странствовать по Герметикону. Вам очень нужны деньги… Сколько ваш брат уже в заложниках?
Вуленит сжал кулак, но ответил спокойно:
— Больше года.
— И сколько времени у вас осталось?
— Четыре месяца.
— Вы успеете?
Вебер неопределенно пожал плечами:
— Надеюсь.
И двумя глотками опустошил стоящую перед ним кружку пива.
— Я могу вам помочь, Феликс, — проникновенно произнес Ян. — А вы поможете мне.
Молчание продлилось довольно долго, почти минуту. Вебер молчал, гоняя по столу опустевшую кружку, Зопчик не отрывал от наемника взгляд, а Форман невозмутимо тянул пиво. Затем кружка остановилась, и Феликс показал, что готов к серьезному разговору. Он снял шляпу — жест, демонстрирующий у вуленитов высшую степень заинтересованности, — и в упор посмотрел на Яна:
— Что за работа?
— Очень простая, — не стал драматизировать Зопчик. — Вы и ваши люди будете охранять членов центрального комитета Трудовой партии. Вы станете нашими телохранителями на ближайшие три дня, начиная с завтрашнего.
— В чем подвох?
— Мы собираемся во дворец.
Ян рассчитывал, что это заявление вызовет у наемника вопросы, однако Вебер остался невозмутим. Смотрел на Зопчика с таким видом, будто тот планировал загородный пикник, и Яну пришлось продолжить:
— Мы планируем арестовать наследника. И всех детей Генриха.
— Вы планируете, вы и арестуете, — жестко произнес Вебер. — Мы в этом не участвуем. Мы не подонки.
— Я уже сказал, что от вас потребуется, — огрызнулся Зопчик. — С нами пойдут народные дружинники, которые и произведут арест. Ваше дело — охрана членов центрального комитета партии, ничего более.
Ему очень не понравилось оскорбительное замечание вуленита.
— Тогда я возвращаюсь к вопросу: в чем подвох?
Дальше тянуть резину Зопчик не мог, он и так заигрался в таинственность. А потому ответил честно:
— Есть вероятность, что наследника попытается защитить бамбадао.
И стал ждать реакции.
Феликс поджал губы. Реакция понятна.
— Звучит неприятно, но… — Форман попытался встрять в разговор, однако наемник его перебил:
— На Заграте находится только один бамбадао — Помпилио дер Даген Тур. Вы говорите о нем?
— Да, — резко ответил Зопчик. — Боитесь адигена?
— Давайте называть его бамбадао, — предложил Вебер. — Чтобы не путаться в терминах.
— Давайте, — согласился Ян. — Боитесь бамбадао?
— Я его опасаюсь.
— Хороший ответ, Феликс, мне нравится. — Зопчик прищурился: — В Химмельсгартне, насколько я знаю, с пониманием относятся к вражде между бамбальеро. Вас не станут порицать, если Помпилио погибнет, напав на тех, кого вы защищаете, так?
— Так, — признал наемник.
— А победа над бамбадао многому вас научит и, возможно, приблизит к получению такого же титула, так?
На этот раз Вебер промолчал.
— И еще она гарантированно приблизит освобождение вашего брата.
— Мне неприятно, что вы постоянно возвращаетесь к этой теме, — угрюмо произнес наемник. — Не нужно напоминать о судьбе брата, она и так не выходит у меня из головы.
— Извините, Феликс, больше не буду. Я только хотел сказать, что на кону большие деньги. Они вам помогут.
— Если я выживу.
— С вами будут бамбини, — пожал плечами Ян. — И не следует забывать о моих людях: помимо вас во дворец отправятся дружинники и менсалийцы. — Зопчик помолчал. — Помпилио отличный воин, но не сверхчеловек. Ему не устоять.
— Сколько будет народу?
— Много, — отрезал Ян.
— Для чего, в таком случае, нужны мы? Вы правильно сказали: Помпилио не сверхчеловек. Роту ему не перебить.
Он не хотел браться за контракт, отчаянно не хотел. Однако отказ бамбальеро не входил в планы Яна.
— Репутация бамбадао опережает их воинские качества, — вздохнул Зопчик. — Как только Помпилио начнет стрелять, наши люди запаникуют. Мы оба это знаем.
Вебер хмыкнул.
— Чтобы убить бамбадао, его не нужно бояться, — продолжил Ян. — Вы его не боитесь. Опасаетесь, но не боитесь. И поэтому вы мне нужны. И поэтому я готов платить огромные деньги, которые спасут вашего брата, Феликс.
Форман ожидал, что очередное упоминание брата выведет наемника из себя, но тот сдержался. Сжал пальцы в кулак, но сдержался.
И спросил:
— Сколько?
— Тысяча цехинов в день.
— Нет.
— Нет? — растерялся Зопчик и посмотрел на Формана. — Но ведь…
— Две тысячи в день, — жестко бросил Вебер. — И плата — авансом. Если хотите, чтобы мы пошли во дворец, гонорар за первый день должен быть у меня через час.
Форман широко улыбнулся.
— Не слишком ли много? — возмутился Ян.
— Если я вам нужен — платите, если нет — разговор окончен.
Зопчик понял, что наемник специально выставляет наглые условия, всё еще надеясь отказаться от контракта, а потому холодно бросил:
— Получите деньги завтра вечером.
— Завтра вечером вы станете правительством, а я останусь бедным иноземным наемником, — зло рассмеялся Феликс. — Кто заставит вас вспомнить об оказанной услуге?
Ему был неприятен Зопчик, ему был неприятен контракт, но отказаться от предложенных денег наемник не мог.
— Ладно, — кивнул Ян. — Через час. Форман, не провожайте меня.
Он поднялся и вышел из «Бочки».
— Рисковый малый, — ощерился Вебер. — Гулять по Альбургу в одиночку…
— На улице его ждут десять менсалийцев, — сообщил Форман. — Не волнуйся за Зопчика — о своей безопасности он думает даже во сне.
Феликс вновь спрятал лицо в тени широкополой шляпы и мрачно спросил:
— Тебе часто говорят, что ты сволочь?
— Но никому это еще не сходило с рук.
— Зачем рассказал Зопчику о моем брате?
— Чтобы тебе помочь, Феликс, только ради этого. — Форман округлил глаза. — Ян очень хотел тебя нанять, но в то же время — сомневался. Мол, бамбальеро не стреляют в бамбальеро и прочая чушь… А этот штрих стал решающим. Тебе нужны деньги, Феликс, деньги для благородного дела, и стыдиться тут нечего.
— А Большой Флим?
— Я должен был доказать, что ты готов на всё. — Форман потрепал наемника по плечу: — Все в порядке, Феликс, ни о чем не беспокойся. Ты получишь огромные деньги, и главное теперь — пережить встречу с Помпилио.
— Да уж…
Форман уловил самую суть — пережить. Пережить встречу… А судя по настойчивости Зопчика, Помпилио уже показал себя во всей красе.
— Сколько народу не пережило? — угрюмо поинтересовался вуленит.
— Понятия не имею.
Однако за выражением лица Форман не уследил, на мгновение, всего на одно мгновение перед ответом его щека дернулась, и Феликс потребовал:
— Не ври.
— Но…
— Они обратились ко мне не просто так, они уже пытались убить Помпилио, и я хочу знать, чем все закончилось? Ну!
— Помпилио был зван на ужин, а около поместья его ждала засада, — неохотно рассказал Форман. — Как ты уже понял, ничего не получилось.
— Сколько народу полегло?
— Тридцать. А гребаные менсалийцы отказались драться. Увидели, что Помпилио впал в бешенство, и рванули прочь.
Гребаные менсалийцы оказались не такими уж и дурнями. Состязаться с разъяренным бамбадао — занятие не для всех, тут нужны твердые суицидальные наклонности.
— Почему он впал в бешенство?
— Его тетку убили и всех адигенов, кто собрался на ужин.
— Понятно… — Вебер покачал головой. — Кажется, я продешевил.
— Ты знал, что придется драться с бамбадао.
— Но я не знал, что его крепко разозлили. — Феликс вновь побарабанил по столешнице: — Сколько человек пойдет во дворец?
— Понятия не имею, — пожал плечами Форман. — Но не думаю, что меньше сорока.
— Менсалийцы будут?
— Вряд ли, — ответил Форман и пояснил: — Наследников должны арестовать загратийцы, то есть — народные дружинники. Иначе получится не революция, а оккупация какая-то.
— Политика?
— Она самая.
— То есть менсалийцы останутся снаружи?
— А почему ты спрашиваешь? — насторожился Форман.
— Потому что мне предстоит драться со взбешенным бамбадао, — угрюмо ответил Вебер. — И я должен знать, на кого могу рассчитывать.

* * *

Чужой дом. Чужие вещи. И мир… Когда-то родной, а теперь… А теперь пугающий. Непонятный.
Еще чуть-чуть, и Заграта тоже станет чужой. Как дом и вещи в нем. Как всё вокруг.
Еще чуть-чуть, и Заграта останется в прошлом, превратится в продолжение бессмысленной светской фразы: «Я выросла на…» Превратится в слово.
«Я — адигена, а значит, мир неважен. — Лилиан грустно улыбнулась. — Неважен…»
Ложь.
Знаменитая поговорка говорит не о земле, которую привыкли считать своей, а о самих адигенах. Она говорит о том, что ты останешься самим собой где угодно, что всегда будешь первым. Это поговорка тех, кто ищет, кто идет. А для тех, кто вынужден бросать свой мир, она всего лишь утешение. Очень слабое утешение, потому что для настоящего адигена, не ищущего, но пустившего корни, прикипевшего к своей земле и вложившего в нее душу, мир очень важен. И мир, и мир.
«Теперь моим домом станет Каата. Мощная и спокойная Каата, которую никогда не затрясет, как Заграту».
Никогда.
Лилиан посмотрела на зашторенные окна. И яростно вздохнула, вспомнив увиденную час назад толпу. И сжала кулачки.
«Кого ты обманываешь? Заграта уже не твой дом. Заграта теперь чужая…»
Она принадлежит толпе. Принадлежит людям с факелами и белыми повязками на рукавах. Принадлежит по праву силы, которое освещает ночной Альбург заревом пожаров, наполняет воплями жертв и умывает кровью. Которое спешит взять свое, пока оно в своем праве. Пока право принадлежит силе, пока оно — закон.
Похожий на небольшую крепость особняк устоял. Впрочем, его и не штурмовали — северо-восток Старого города остался в стороне от основных событий. Он видел лишь убегающих солдат, да одно-единственное шествие — толпа торопилась к площади Святого Альстера и не обращала внимания на дома. Однако вид толпы не обещал обитателям северо-востока ничего хорошего, они понимали, что бунтовщики вернутся.
— Вы позволите, адира?
Начальник охраны приоткрыл дверь в любимую гостиную Лилиан и осторожно заглянул внутрь.
— Что случилось?
— Три часа до отбытия цеппеля, адира. Нам пора в сферопорт.
Ее приглашают в последний раз прогуляться по родному миру. Машина ждет, пожалуйте на выход.
— Что происходит в городе?
— Бунтовщики собираются вокруг дворца, адира. Планируют арестовать принцев.
— Это их единственный способ избежать королевской мести, — хмуро произнесла Лилиан. И поднялась с дивана. — Дворец, насколько я помню, охраняют бронетяги?
— Совершенно верно, адира.
— Значит, принцы в безопасности. В крайнем случае они просто покинут Альбург.
Машина ждет, пожалуйте на выход. На прощальную прогулку по бывшему дому.
— По городу ползут слухи, что королевская армия разгромлена, — тихо сообщил телохранитель.
Лилиан вздрогнула.
— Слухи?
— Бунтовщики в этом уверены. — Телохранитель изобразил сочувственный взгляд и закончил: — Мне очень жаль, адира. — Пауза. — Мы ждем внизу.
И вышел из гостиной.
«Королевская армия разгромлена? Этого следовало ожидать! У Генриха не было шанса против Нестора, ни единого шанса, и я знала об этом с самого начала. И Помпилио об этом говорил. Все знали…»
Но почему же стало так пусто? Ведь случилось то, чего все ожидали.
Почему так пусто?
Лилиан вставила в мундштук тонкую папиросу, поднесла спичку и глубоко затянулась.
«Сумеет ли Генрих-младший удержаться?»
У него есть остатки армии и два бронетяга. Вполне достаточно, чтобы вырваться из города, жители которого только что узнали, что им больше некого бояться.
«Но что он будет делать, если вырвется? Куда он вырвется? В сферопорт? Да, ему нужно срочно покинуть Заграту. Понимает ли это двенадцатилетний мальчик? У него наверняка есть советники, которые понимают. Ведь я понимаю! И они поймут. Узнают о разгроме и сразу же прикажут прорываться в сферопорт. Два бронетяга способны пройти даже сквозь дома, а значит, принцы в безопасности. Да. В полной безопасности».
Машина ждет, пожалуйте не выход.
Скажи Заграте «до свидания» и поспеши в свой новый дома — на Каату. Там любящий мужчина и спокойный мир. Там два миллиона цехинов. Машина ждет и цеппель тоже. Здесь ничего не осталось. У трех перепуганных мальчишек есть два бронетяга и остатки армии, они прорвутся. Мы встретимся на Каате.
Лилиан сдавила папиросу в пепельнице, и ее взгляд упал на конверт, что доставил утром Валентин. Конверт с Кааты, в котором лежало дышащее любовью письмо. Красивый конверт, на котором был изображен малый герб дер Саандеров: причудливый щит, разделенный на четыре части, лента с девизом и… ползущая по ленте пчела.
Обязательная адигенская пчела.
Лилиан увидела ее и отдернула руку так, словно нарисованное насекомое могло вцепиться ей в палец.
Пчела.
В дверь вновь постучали — телохранители нервничали. Телохранителям не хотелось задерживаться в Альбурге дольше необходимого.
— Адира, на прилегающих улицах спокойно. Нужно ехать.
Пчела.
Машина ждет. Пожалуйте…
«Пошло все в Пустоту! Я ничего и никому не должна!»
— Адира?
— Очень хорошо. — Лилиан скомкала конверт и бросила его за диван. Бросила спокойным, холодным жестом. Так смахивают со стола мертвую пчелу — небрежно. На красивом лице молодой адигены не осталось и следа сомнений. И голос был тверд: — Подавайте машину.
Заграта осталась в прошлом.

* * *

— Сегодня? — переспросил Квадрига.
— В ближайшее время, — уточнил Помпилио. — Мир не имеет значения, Галилей, но мы должны уйти в него до полудня.
Дорофеев кивнул, подтверждая слова адигена, и медленно провел пальцем по штурвалу.
— То есть мы торопимся. — Квадрига почесал в затылке. — Знакомое дело, ипать-копошить…
— Галилей? — Базза приподнял бровь.
— Извините, мессер. Извините, капитан. — Астролог обезоруживающе улыбнулся. — Не сдержался.
От него крепко несло жигой, однако ни Помпилио, ни Дорофеев не обращали на запах внимания. Квадрига мог жевать и мог выпивать, но выражаться в присутствии старших офицеров права не имел.
— «Амуш» выйдет из Альбурга примерно через три часа, — сообщил адиген.
— Я понял.
— Кстати, симпатичный шарфик. — Помпилио с улыбкой покосился на шелковую розовую полоску, украшающую шею Галилея. — На спор надел?
— Я знал, что вам понравится, мессер… — пробормотал Квадрига, раскрывая астрологический атлас Заграты. — Сейчас посмотрим, куда мы сможем уйти…
Они разговаривали на капитанском мостике, из окон которого открывался печальный вид на зарево. На пылающий Альбург. На город, который только что перестал быть столицей королевства.
— Вы верите в разгром королевской армии, мессер? — тихо спросил Дорофеев.
— Главное, что в победу Нестора поверят бунтовщики, — жестко ответил Помпилио. — И начнут действовать.
— Согласен, — подумав, кивнул Базза. — Ждать нельзя.
— Я уже опоздал сегодня. — Лицо адигена закаменело. — Больше подобное не повторится.
Он вышел на мостик, облаченный в бордовый месвар, который, несмотря на золотое шитье, не был ни парадным, ни повседневным. Классическое адигенское одеяние имело много лиц, и сегодня Помпилио отдал предпочтение боевому крою, более свободному, не стесняющему движений. Сегодня Помпилио готовился к войне.
От девятой мачты отошел «Верзийский гонец» — переполненный пассер, направляющийся на Чурсу.
— Можем составить ему компанию, — сообщил Галилей, как раз закончивший изучение атласа. — «Гонец» идет на запад, планирует прыгнуть на Чурсу, а поскольку мы быстрее, то тоже успеем в точку перехода к нужному времени.
— Запад… — Помпилио прищурился. — Другие варианты есть?
— Если пойдем на юго-восток, успеем прыгнуть на Свемлу. Следующие точки перехода станут доступны не раньше вечера. — Квадрига захлопнул атлас и приятно улыбнулся, предоставляя командирам право принять окончательное решение.
— Какая точка дальше?
— Юго-восточная, — тут же ответил Галилей. — Мы едва успеем.
— Но успеем?
— Я знаю, на что способна наша птичка. — Астролог нахохлился, став похожим на недовольного воробья. — Мы успеем.
— Значит, туда и пойдем, — решил Помпилио. — Галилей, прокладывай курс.
— Слушаюсь, мессер.
Адиген повернулся к капитану:
— Базза, вы знаете, что делать.
— Да, мессер, знаю. — Дорофеев внимательно посмотрел на Помпилио: — Удачи вам.
— Спасибо, Базза, но полагаться только на нее я не стану.

Всем без исключения известен и всеми без исключения признан огромный вклад, который внес Хоэкунс в развитие огнестрельного оружия. С самого своего появления бамбальеро требовали от мастеров непрерывного улучшения бамбад: скорострельность, надежность, дальнобойность, мощность… От алхимиков — новых сплавов и боеприпасов. Денег не жалели, поскольку идея «рыцаря, способного в одиночку решить исход сражения», туманила головы, несмотря на всю свою бесперспективность. А раз были деньги — был и результат. Появился патрон, а вслед за ним — нарезное оружие, различные виды порохов и жезарский сплав, новые технологии обработки металлов и новые алхимические соединения. Нет сомнений, что все эти открытия были бы совершены и без Хоэкунса, но мастеров и ученых подгоняло нетерпение бамбальеро.
При этом, как ни странно, «официальное» признание открытия, его одобрение самыми авторитетными, а значит — консервативными, учителями Хоэкунса всегда проходило тяжело. Споры вокруг нарезов шли три недели, столько же потратили на идею патрона. Револьверную схему приняли за пять дней, а вот с магазинной вышла заминка. Появилась она позже револьверной, а потому и рассматривали ее придирчивее, ибо срочная необходимость в многозарядных бамбадах уже отпала. В итоге на вопрос: может ли оружие, изначально сделанное для нужд массовой армии, стать совершенным? — лидеры Хоэкунса дали отрицательный ответ. Не нашли они среди представленных образцов тот, который бы единодушно признали бамбадой.
Но и запрещать бамбальеро использовать новое оружие не стали, в конце концов, обстоятельства бывают разные. А потому Помпилио не устоял перед искушением приобрести пару великолепных стволов, которые называл про себя «Близнецами». Это были четырнадцатизарядные пистолеты мастера Бо Харда, автоматика которых использовала принцип системы рычагов, запирающих затвор положением мертвой точки. Тонкий ценитель оружейной красоты пришел бы от облика «Близнеца» в ужас: массивный пистолет походил на букву Т, а его длинный ствол уравновешивался тяжелым механизмом, далеко заходящим за почти прямую рукоять. Однако высочайшее качество исполнения, безупречная работа, большой калибр и большой боезапас заставляли позабыть об уродливой внешности. Весили «Близнецы» много, мастер даже позаботился о прикладе и ремне, но привыкший к тяжелым бамбадам Помпилио находил пистолеты удобными. И считал, что именно оружие Бо Харда станет первым из магазинных, которое получит звание бамбады.
Заходя в арсенал, Помпилио уже знал, что возьмет «Близнецов», но поскольку дело предстояло серьезное, торопиться не стал. Поздоровался, аккуратно раскрыл дверцы шкафа, в котором прятались ручные бамбады, и замер, внимательно оглядывая пахнущих смазкой друзей.
«Улыбчивый Ре»? Любимый и самый дорогой, он чаще других бамбад сопровождал Помпилио, но сегодня не его ночь: много врагов и все они будут слишком близко, чтобы тратить драгоценные мгновения на перезарядку.
— Извини, друг, в другой раз.
Рядом с «Ре» располагался компактный и легкий «Протест». Словно подмигнул: «Помнишь обо мне?»
— Конечно, помню, — улыбнулся Помпилио. — Но ты, извини, слишком легок.
«А я слишком тяжел», — вздохнул «Бешеный стерч», отбрасывающий на пять шагов разогнавшегося жеребца.
— Для тебя тоже найдется дело, — пообещал бамбадао, поглаживая длинный ствол из жезарского сплава. — Но не сегодня. — И перевел взгляд на «Близнецов»: — Похоже, ребята, остались только вы.
И те важно блеснули в ответ: всё верно, только мы.
В дверь постучали, и адиген, не оборачиваясь, разрешил:
— Можно.
Он догадывался, кто войдет в арсенал.
— Мне жаль, что Генрих не устоял, — негромко произнес Валентин.
— Мне тоже, — в тон ему ответил Помпилио и указал на «Близнецов». — Я возьму их.
— Не сомневался в вашем выборе, мессер.
Теодор открыл шкаф с боеприпасами, достал с десяток снаряженных обойм и принялся сноровисто вкладывать их в специальный пояс.
— Есть ли шанс, что Нестор поступит с Генрихом благородно?
— К сожалению, судьбу короля определят галаниты, — грустно проронил Помпилио. — А значит, шанса нет.
— Я помню, мессер, вы упоминали, что Нестор непрост.
— Я больше чем уверен, что он обманет Компанию, — подтвердил адиген.
— Но Генриха он им отдаст?
— Во-первых, это в его интересах, поскольку грязную работу сделают таланты, — поморщился Помпилио. — Во-вторых, Нестор хитер и осторожен, он обязательно ударит по Компании, но только тогда, когда сочтет нужным. А до тех пор злить баронов не станет, чтобы не испортить сюрприз. — Разговор о судьбе короля, которого он называл другом, вновь вверг адигена в дурное расположение духа, и следующая фраза прозвучала резче, чем должна была: — Ты закончил?
— Да, мессер. — Валентин помог Помпилио застегнуть пояс, расправил месвар и поинтересовался: — Через сколько мы выступаем?
— Ты останешься на цеппеле.
— Осмелюсь напомнить, что моя прямая обязанность…
— Теодор!
— Мессер? — Валентин чуть поднял брови, делая вид, что удивлен окриком хозяина.
— Теодор, я считаю, что разговор себя исчерпал.
— Как будет угодно мессеру.
Они помолчали. Помпилио сопел, разглядывая «Улыбчивого Ре», Валентин внимательнейшим образом изучал строение потолка. Первым не выдержал адиген:
— Надо подумать, как пронести во дворец «Близнецов». Полагаю, с сумкой в руках я буду выглядеть… гм… нелепо.
Боевой месвар хорош всем, кроме одного: спрятать под ним тяжелые пистолеты не представлялось возможным.
— Я думал об этом, мессер, — сообщил Валентин, продолжая смотреть вверх.
Стекла пенсне отражали свет, и разглядеть глаза слуги у адигена не получалось.
— Очень хорошо, Теодор, — одобрил Помпилио. — И что?
— Кажется, я нашел выход.
— Не сомневался в твоих способностях.
— Благодарю, мессер.
Вновь наступила тишина. Помпилио выждал несколько секунд, затем холодно произнес:
— Ты не пойдешь со мной. Я уже сказал, что разговор окончен.
— Извините, мессер, задумался. — Валентин с преувеличенным вниманием оглядел одежду хозяина. — Поскольку дворец окружен бунтовщиками, я хотел рекомендовать вам прибегнуть к маскировке.
— Переодеться в лохмотья? — Адиген оглядел роскошный месвар и категорическим тоном закончил: — Ни за что.
— Нужно всего лишь накинуть плащ, мессер. Он достаточно широк, чтобы скрыть оружие.
— Отлично, Теодор, — повеселел Помпилио.
— И не забудьте снять перстни, мессер.
— Разумеется.

* * *

— Рухнули оковы самодержавия! Любимая Заграта избавлена от монархии! — натужно вопил Рене Майер с балкона ратуши. — Ура!
— Ура!!
Рене вытер пот.
— Да здравствует… Кхе-кхе…
Говорить и митинговать пришлось настолько много, даже луженая глотка председателя Трудовой партии начала сдавать, голос периодически срывался, и тогда на помощь приходил стоящий рядом Кумчик:
— Да здравствует свобода!
— Свобода! — рявкнула толпа.
— Да здравствует Трудовая партия!
— Свобода!!
К четырем утра в Альбурге стало спокойнее. Все самые лакомые кусочки: магазины, банки, богатые дома — были разграблены, пойманные полицейские повешены, солдаты разогнаны, и весь город, за исключением дворца и сферопорта, принадлежал Трудовой партии. Часть бунтовщиков разбрелась по домам, оставшиеся на улицах приступили к празднованию, однако известие о разгроме королевской армии всколыхнуло толпу. Стало ясно, что победа достигнута, что за грабежи и насилие никто не понесет наказания, и это понимание вызвало невиданный прилив энтузиазма.
Оковы самодержавия рухнули.
Радостные люди обнимались и целовались, скандировали лозунги, вопили и устраивали танцы. Кто-то призывал хватать оставшихся адигенов. Кто-то предлагал идти на юг, освобождать братьев-загратийцев от Нестора. Кто-то бросился к уцелевшим домам. А трудовики устроили очередной митинг.
— Вся власть — народу!
— Свобода! — отозвалась толпа.
— Вся власть — Трудовой партии!
— Да здравствует Трудовая партия!!
— Не это ли проявление истинной народной радости? — воодушевленно спросил Мика Мучик, прижимаясь плечом к рослому Веберу. — Вы чувствуете энергетику, Феликс? Чувствуете народную мощь?
Наемник с безразличным видом пожал плечами.
— Никаких эмоций?
Хладнокровие плечистого альбиноса нервировало Мику. Ему хотелось большей открытости и взаимопонимания, хотелось завести разговор с мужественным вуленитом, хотелось найти общие интересы.
— Я вижу только сброд.
— Не надо обижать граждан свободной Заграты, Феликс, — рассмеялся Мучик, заглядывая Веберу в глаза. — Теперь это наше стадо, и мы несем за него ответственность.
— Мика, не отвлекай нашего телохранителя, — попросил Зопчик.
— Я просто хочу наладить дружеские взаимоотношения.
— Знаю я, чего ты хочешь.
Окончательно осипший Майер вернулся с балкона в комнату и жадно выпил два стакана воды.
— Где Мойза?
— Где-то в городе, — ответил Ян. — Но он всё сделал: бронетяги больше не защищают королевских ублюдков.
— Машины ушли? — воодушевленно спросил Рене.
— Я приказал им остаться. Не хочу, чтобы толпа ворвалась во дворец.
— Ты молодец, Ян, — одобрил Майер.
— Я знаю.
— Так пойдемте и закончим наши дела! — предложил Мика. — Чего мы ждем?
— Синьор Зопчик, вы отдали распоряжения, о которых я просил? — поинтересовался Вебер.
— Да.
— Какие еще распоряжения? — удивился Мучик.
— Задерживать всех адигенов, которые появятся возле дворца, — с улыбкой ответил Ян. И добавил: — Особенно лысых.
Мика и Рене расхохотались, а вот Вебер остался невозмутим:
— Спасибо.
— Вы все-таки не хотите встречаться с бамбадао? — Зопчик внимательно посмотрел на бамбадира.
— Естественно, не хочу, — не стал скрывать Феликс. — И буду рад, если Помпилио убьют до того, как он окажется внутри.
— Я верю, что вы с ним справитесь, — проворковал Мучик. — У вас такое мощное оружие… — Он мечтательно посмотрел на пряжку веберовского ремня и добавил: — Наверное…
— Пойдемте же во дворец! — недовольно бросил Зопчик…

— Делегация Трудовой партии просит об аудиенции, ваше высочество, — доложил Синклер.
Омерзение. Вот что испытывал военный, произнося эту фразу. Омерзение и злость на себя, на свое бессилие, на свой позор.
— Это действительно так, полковник? — тихо спросил Генрих-младший.
— Что вы имеете в виду, ваше высочество?
— Они действительно просят?
Синклер покраснел и отвел взгляд.
— Щадя мои чувства, вы вводите меня в заблуждение, — продолжил двенадцатилетний принц. — А я должен понимать, как себя вести.
Военный не нашелся с ответом.
— Повторите, пожалуйста, ваше сообщение, полковник. Только повторите его по-настоящему, так, как оно должно было прозвучать.
Мальчишке было страшно, очень страшно, но он был наследным принцем, а потому не только власть впиталась в его плоть, но и гордость. Именно она заставляла страх отступать. Именно она требовала смотреть врагу в глаза, а не прятать голову в песок. Именно она делала голос двенадцатилетнего Генриха твердым.
— Бунтовщики требуют, чтобы вы и ваши братья немедленно явились в тронный зал, ваше высочество, — едва слышно произнес Синклер. И добавил: — Простите меня.
Он едва сдерживал слезы.
Принц помолчал, поглаживая подлокотник отцовского кресла, после чего спросил:
— Они могут требовать?
— Боюсь, что да, ваше высочество, — прошептал Синклер. — Они полностью контролируют столицу и… — Военный судорожно вздохнул. — Они взяли в заложники семьи наемников, ваше высочество, бронетяги нам не подчиняются.
Потеряна последняя серьезная сила, а вместе с ней — надежда на спасение. Бегство из дворца невозможно.
— Мы беззащитны?
— Дворец охраняют солдаты… Мы не продержимся, но бунтовщики не хотят идти на штурм.
— А чего они хотят?
— Они хотят власти, ваше высочество, — угрюмо ответил Синклер. — Они хотят править Загратой.
— А я им мешаю?
— Вы и ваши братья.
Долго, почти минуту двенадцатилетний принц смотрел на раздавленного полковника, после чего негромко осведомился:
— Они нас убьют?
— Да, ваше высочество, — выдавил из себя Синклер. — Скорее всего.
Генрих-младший кивнул с таким видом, словно услышал то, что ожидал, поднялся на ноги, медленно вышел из-за отцовского стола и остановился, заложив руки за спину.
— Мы еще можем…
— Оставьте, полковник. — Принц улыбнулся, и только святой Альстер знал, каких усилий ему это стоило. — Передайте лидерам Трудовой партии, что я готов дать им аудиенцию в тронном зале. Немедленно.

…На одном из фонарей улицы Плотников — как раз напротив входа в собственное заведение — висела вдова Смит, содержательница «Сладкой мельницы», самого роскошного публичного дома Заграты. В разгар вчерашних беспорядков кто-то кинул клич, что девки теперь должны работать бесплатно, потому как свобода, и «Мельницу» мгновенно заполонила толпа озабоченных мужиков. Вдова тонкости политического момента не поняла, попыталась сопротивляться, за что и была немедленно повешена, как живоглот и кровопийца. А девок отловили, приковали к кроватям и пустили в свободный доступ. Девкам не повезло.
Помпилио медленно прошел мимо мерно покачивающейся бандерши, аккуратно обогнул пляшущих на мостовой победителей и вышел на привокзальную площадь, ставшую еще одним центром веселья нового Альбурга. Украшавший ее фонтан не работал. Счастливые загратийцы выломали из его центра статую Альстера Шутника, бросили неподалеку и развели на ней костер.
— Да здравствует свобода, гражданин!
— Да здравствует Трудовая партия! — отозвался Помпилио, наблюдая, как швыряют в костер украденную из Клуба цеповодов мебель. Мягкие кресла, резные столики… Вот понесли портрет Оскара дер Шета, легендарного первопроходца, вот занялось огнем изображение Седрика Хансена, основателя Астрологического флота…
— Да здравствует свободная Заграта!
Помпилио незаметно поправил парик и быстро прошел мимо ратуши к площади Святого Альстера, по мере приближения к которой толпа становилась плотнее и плотнее. Здесь уже не плясали — места не было, люди просто смотрели на дворец, периодически взрываясь зазубренными лозунгами и потрясая факелами. Люди ждали…
— Что происходит?
— Рене Майер пошел арестовывать наследника!
— За что?
— За папашу, разумеется! Неужели непонятно?
— Гражданин Кумчик сказал, что кровопийц поведут в тюрьму через весь город. Мы хотим посмотреть.
— Будем в них плевать!
— И тогда настанет настоящая свобода!
— А почему вы спрашиваете?
— Да здравствует Заграта!
Помпилио сунул гражданину бутылку вина, рассмеялся, хлопнул по плечу и нырнул в толпу, ловко скользя между освобожденными загратийцами.
— Долой кровопийц!
— Долой!!
— Вся власть Трудовой партии!
— Вы слышали? Наемники отказались стрелять в людей! Их уговорил гражданин Мучик.
— Он настоящий герой.
— Они все герои.
— Да здравствует Трудовая партия!
— Бронебригада перешла на сторону народа? А почему они не уехали?
— Они ждут.
— Чего?
— Мы все ждем одного, гражданин: когда кровопийцы получат по заслугам!
Бунтовщики давно уже вышли на площадь Святого Альстера, невидимую черту — пятьдесят шагов от стен, — не пересекали, об этом позаботились стоящие в первых рядах дружинники, но всё остальное пространство было занято плотной толпой.
— Генрих-то — всё, отбегал свое, мерзавец.
— Откуда знаешь?
— Все говорят.
— Нестор повесил?
— В бою погиб.
— Жаль… Его судить надо было, кровопийцу!
— Куда вы, гражданин?
Один из дружинников взял Помпилио за плечо.
— Срочное поручение гражданина Кумчика! — Помпилио сделал страшные глаза. — Я должен немедленно явиться во дворец.
— Пароль?
— Согласие.
Удовлетворенный дружинник кивнул:
— Проходите.
— Спасибо.
— Да здравствует свобода, гражданин!
— Да здравствует Трудовая партия!
Помпилио прошел через ворота, в которых, помимо гвардейцев, оказалось несколько дружинников, миновал внутренний двор и стал неспешно подниматься по ступеням главного крыльца.

— Кажется, я вовремя…
— Вы совершенно не вовремя!
— Ян? — Лилиан удивленно вскинула брови. — Вы здесь?
— Я член Трудовой партии, синьорина.
Девушка зло усмехнулась:
— Я должна была понять, что за всей этой мерзостью стоит ваша организация.
— В первую очередь за всей этой мерзостью стоит династия, синьорина, — вежливо ответил Зопчик. — Глупость и безрассудство короля ввергли Заграту в хаос. А мы помогаем несчастным людям обрести стабильность. Мы ведем их в светлое будущее.
— Организовав переворот?
— Ян, зачем ты с ней разговариваешь? — осведомился Мика, презрительно разглядывая молодую женщину. — Пусть с ней общаются дружинники, раз уж она сама сюда притащилась.
Намек был очевиден — сопровождавшие трудовиков громилы с интересом поглядывали на стройную фигуру красивой адигены и теперь, почти получив разрешение, заулыбались, предвкушая веселье.
Лилиан побледнела, но не отступила:
— Вы заходите слишком далеко, Ян.
— Не трать время на адигенскую тварь!
— Времени у нас полно.
Рене Майер хмыкнул и подмигнул Эмилю Кумчику, тот ответил.
У них не просто было время — оно принадлежало им. И оно, и вся Заграта. Заговорщики упивались победой, мгновениями великого торжества, которое будет описано во всех учебниках истории, и поэтому Ян не отказал себе в удовольствии вступить с Лилиан в разговор.
— Почему вы не уехали, синьорина?
— Потрудитесь говорить адира, синьор Зопчик, — потребовала Лилиан. — Перед вами адигена.
— А вы казались умной женщиной…
— Она такая и есть!
Тяжелый голос окутал тронный зал.
Парик Помпилио выбросил в коридоре, поэтому его узнали сразу. Повернули головы, выругались, потянулись за оружием, но остановились, увидев пустые руки адигена. Или же сообразив, что малейший признак угрозы заставит бамбадао действовать. Или же испугавшись…
— Дерьмо, — не сдержался Мика.
— Кто его пустил?
— Хня спорочья…
Спокойствие сохранил только Вебер. Поняв, кто явился, вуленит быстро вышел вперед, грубо оттолкнул Лилиан и приставил к голове Генриха-младшего револьвер. В тишине громко щелкнул взведенный курок.
«Шах и мат!»
Зародившаяся было паника мгновенно улетучилась.
— Не стрелять! — зычно велел Зопчик. — Всё в порядке! — И подмигнул Веберу: — Гениально!
«Вот что значит профессионал!»
Наемник мрачно кивнул в ответ.
А Помпилио направился к трону. Медленно, но уверенно, заставляя расступаться собравшихся в зале бунтовщиков. Не глядя на них, но подмечая все детали. Рисуя внутри себя картину, в которую рано или поздно он внесет свои изменения, свои кровавые штрихи.
Слева, у стены, пятнадцать менсалийцев с черными повязками на головах — готовы к драке. Справа, тоже у стены — вулениты в широкополых шляпах. Лиц не видно, но нет сомнений, что взгляды наемников устремлены на адигена. В центре не менее двадцати загратийцев, в основном — вооруженные дружинники Трудовой партии, а перед ними, у самого трона — четверо вожаков. Секунду назад держались нагло, теперь присмирели.
Помпилио прошел к самому трону и склонил голову в легком поклоне:
— Адира Лилиан, рад видеть в добром здравии.
Фраза прозвучала светски.
— Помпилио… — Девушка слабо улыбнулась.
Секунду назад она противостояла всем. Первой вышла в зал, приказав мальчишкам не мешать, и храбро потребовала от бунтовщиков объяснений. Секунду назад ей было страшно, как перед смертью. Собственно, секунду назад Лилиан была в секунде от смерти или позора, но сейчас появилась надежда. И надежду эту звали…
— Помпилио… Как же я рада.
За ее спиной стояли принцы. Бледные, но решительные. Густав держит Георга за руку и кусает губы. Генрих чуть впереди, почти рядом с Лилиан. У его виска револьверный ствол, но бледный, как мел, паренек, пытается не замечать вуленита. И лишь слезинка, одна-единственная слезинка стекает по щеке.
— Доброе утро, мессер. — Голос дрожит, но кто будет обвинять мальчика в том, что ему сейчас страшно?
— Доброе утро, Генрих.
— Пришел за перстнем?
— Обсудим позже. — Помпилио ободряюще улыбнулся принцу, после чего покосился на Вебера. Выдержал паузу и жестко поинтересовался: — Не стыдно?
— Не хочу воевать, — спокойно ответил вуленит.
— Понятно. — Бамбадао повернулся к Зопчику и продолжил разговор: — Лилиан — умная женщина. Если у тебя есть на этот счет оскорбительные сомнения, я готов их выслушать.
— Собираешься со мной драться? — Ян выдал нервный смешок. — Дуэль?
Остальные трудовики заулыбались.
— Я — Помпилио Чезаре Фаха дер Даген Тур, адиген из семьи Кахлес, из рода лингийских даров, — веско сообщил бамбадао. — Драться со мной — неслыханная для тебя честь, галанит, и она никогда не будет тебе оказана. — Помпилио медленно оглядел бунтовщиков. — А теперь я хочу знать, что здесь происходит?
— Они пришли арестовать детей! — не сдержавшись, выкрикнула Лилиан.
— Принцы уже арестованы, — угрюмо поправил девушку Майер.
Рене ожидал, что перестрелка начнется сразу же, при появлении Помпилио. С трудом подавил желание броситься в укрытие, но… Но сделанный Вебером ход всё изменил. Приставленный к голове наследника револьвер снял напряжение, дружинники и наемники, сообразив, что драки можно избежать, слегка расслабились, а за ними успокоились и лидеры. Да и закутанный в черный плащ Помпилио тоже избегал резких движений, не желая казаться агрессивным. И Майер понял, что адиген решил отстаивать королевских детей лишь силой своего авторитета.
«Потому что наследник в наших руках! Да и Помпилио не самоубийца! Понимает, что против всех не устоять! Мы победили! — Рене приободрился. — В конце концов, он брат лингийского дара, его гибель может спутать нам карты!»
А когда всё закончится, нужно будет поставить хладнокровному вулениту бутылку лучшего коньяка.
— На каком основании арестованы принцы?
— Именем народа.
— Вот этой кучки? — Помпилио презрительно кивнул на загратийцев-дружинников. — Мы ведь не считаем народом наемников с Менсалы и Вуле, правда?
— Они арестованы именем того народа, который вышел на улицы Альбурга…
— На улицах Альбурга я видел много повешенных. Ты их имеешь в виду?
— Я…
— Хватит болтать! — Зопчик понял, что Майер не справляется, и пришел на выручку: — Что тебе надо?
— В прошлый раз ты говорил мне «вы», галанит, — припомнил Помпилио.
— С тех пор многое изменилось, лингиец. Теперь все граждане и все равны. Отвечай на вопрос или убирайся. Ты иностранец и пока не совершил никаких преступлений. Мы не собираемся тебя преследовать.
— А какие преступления совершили дети?
— Они приказали открыть огонь по мирной демонстрации, — вклинился в разговор Кумчик. — Они и полковник Синклер повинны в массовых убийствах и должны понести наказание.
— Законное требование, — помолчав, признал Помпилио.
Лилиан ахнула. Генрих-младший вздрогнул. Кумчик едва заметно выдохнул. Мика несмело улыбнулся. Среди наемников и дружинников пронесся шепоток, им показалось, что бамбадао готов отступить.
Показалось.
— Но принц Генрих тоже действовал на основании закона, — продолжил Помпилио. — Он пытался спасти от погромщиков жителей Альбурга. Возникает юридическая коллизия…
— Не возникает, — отрезал Зопчик. — Несколько часов назад центральный комитет Трудовой партии принял постановление о превентивном аресте всех загратийских адигенов как потенциальных пособников Нестора дер Фунье.
— Принцы не считают себя адигенами.
— Всем известно, что они родственники мятежника, — пожал плечами Зопчик.
— Мерзавец, — прошипела Лилиан.
— Как видишь, Помпилио, мы действуем строго в рамках закона и во имя Заграты.
Голос галанита окреп. Приободрились и вооруженные спутники лидеров, менсалийцы и вулениты остались на месте, а вот дружинники стали медленно приближаться к адигену, догадавшись, что следует пусть и беззвучно, но веско поддержать Зопчика.
— Но мы готовы не просто попрощаться с тобой, лингиец, но даже подарить кое-что на прощанье, — великодушно произнес Ян. — Ты можешь забрать свою подружку. Нам не жалко.
— Да! Забирай ее! — выкрикнул Мучик.
— И убирайся из нашего мира, — закончил Кумчик.
Сорок против одного, еще полсотни во дворце, и тысячи — на площади. Трудовики не сомневались в благоразумии Помпилио и с каждой секундой становились все наглее. А вот адиген выглядел растерянным — он не привык к такому обращению. Громкий титул заставлял людей держаться с Помпилио почтительно, и теперь, столкнувшись с откровенным хамством, адиген не знал, как поступать. Он посмотрел на Зопчика, потом на Лилиан, едва заметно развел руками и сделал несколько шагов назад, оказавшись в окружении дружинников.
— Если девка откажется, мы ее свяжем и доставим на твой цеппель, — рассмеялся Майер.
— И, может быть, даже в сохранности!
— Если она сама ничего не захочет.
Лилиан поджала губы и выразительно посмотрела на Помпилио:
«Будешь слушать, как меня оскорбляют?»
— Я могу выразить свое отношение к происходящему? — тихо осведомился адиген.
— Догадываюсь, что ты хочешь сказать, — самодовольно усмехнулся Зопчик.
— Пусть скажет!
— Да, адиген, говори!
— Обругай нас на прощанье!
— Я не хочу ругаться, — устало произнес бамбадао, сбрасывая плащ.
Выстрел громыхнул, едва первый «Близнец» оказался в руке Помпилио. За ним — следующий, и еще один, и еще… с нарастающей скоростью, сливающиеся в очередь.
Выстрел, выстрел, выстрел…
Враги окружали со всех сторон, и Помпилио не мог промахнуться. И ответного огня не опасался, во всяком случае, сейчас, пока оставались на ногах дружинники и трудовики.
Выстрел, выстрел, выстрел…
Движение вперед, в сторону, уклонение, шаг назад… Помпилио ни на секунду не оставался на месте, отталкивал живых, наступал на мертвых, и стрелял. Стрелял не переставая.
Выстрел, выстрел, выстрел…
Четырнадцать раскатов грома прозвучали меньше, чем за полминуты, и полностью расчистили центр зала. И убитые, и живые — все упали на залитый кровью пол. Лилиан и младшие принцы укрылись за троном. Генрих же оказался за спиной Вебера.
Выстрел. Четырнадцатый.
Вулениты и менсалийцы взяли на изготовку оружие, а между ними — одинокий бамбадао с разряженным «Близнецом».
На одно мгновение.
На одно-единственное мгновение наступила тишина, и Помпилио остался совсем один.
— Помпилио!
— Ты в порядке?
— Да.
— А дети?
— Мессер, я хочу сказать…
— Генрих, потом!
Хвастун выбил ногой окно и пустил в предрассветное небо красную ракету. Эдди и Би расположились у главной двери. Длинный контролировал заднюю. Феликс, успевший сменить револьвер на «Вышибалу», невозмутимо перезаряжал бамбаду.
Помпилио взял девушку за плечо, заглянул в глаза, едва заметно улыбнулся, но слово подобрал неласковое:
— Дура.
— Адигена, — поправила его Лилиан. — Дети в порядке, дорогой, можно ехать.
— Мессер Помпилио, я хотел…
— Генрих! Я же сказал — потом! Будь рядом с адирой! Это приказ! — Помпилио отошел к Веберу: — Феликс, что внутри?
— Полсотни.
— Я думал, будет хуже.
— Помпилио, как ты собираешься выбираться? — осведомилась Лилиан. — Дети говорят, что из дворца ведет подземный ход.
— Будет хуже, когда во дворец ломанется толпа, — пообещал Вебер. — Они наверняка услышали выстрелы.
И тут же, словно подтверждая слова вуленита, с улицы донеслись вопли. Бамбадао подошел к окну.
— Помпилио, что дальше? — требовательно спросила Лилиан.
— Дальше будет кровь, — тихо ответил тот, наблюдая, как пулеметные очереди срезают передние ряды бунтовщиков.

Первым пулеметом Герметикона стал «Маклис», получивший имя в честь не шибко скромного создателя. Громоздкий, тяжелый, требующий водяного охлаждения, он, тем не менее, произвел переворот на полях сражений и в течение нескольких месяцев был принят на вооружение всеми существующими армиями. «Маклисы» заполонили Герметикон, на какое-то время их название стало нарицательным, однако всего через пятнадцать лет мастер Уве Долл представил взыскательной публике свое детище — «Шурхакен», и «Маклисы» мгновенно сошли со сцены.
Крупнокалиберный пулемет, с несложным, но предельно надежным механизмом, полюбился военным с первого взгляда. А поскольку боевые характеристики нового оружия оказались великолепными, «Шурхакены» стали использовать повсюду: в крепостях и на передвижных установках, на бронетягах и цеппелях. А исследовательскому рейдеру Астрологического флота их полагалось пять…

Вывалившийся из облаков «Амуш» открыл огонь сразу, без какого-либо предупреждения, что стало для бунтовщиков полнейшей неожиданностью. Они привыкли к нерешительности военных и полиции, они привыкли к тому, что их пытаются успокоить, уговорить, запугать, в конце концов, а потому мгновенно впали в панику. Крупнокалиберные пули рвали обезумевших от ужаса людей на части, выворачивали из мостовой камни, рикошетили и снова рвали. Пулеметчики знали, что прикрывают Помпилио, и патронов не жалели. И никого не жалели, до краев заливая площадь свинцом и кровью.
Плотная завеса надежно оградила дворец от толпы, а те бунтовщики, что оказались внутри, ничего не смогли противопоставить бамбальеро.

— Сзади!
— Вижу!
«Вышибала» громыхает, и незадачливый дружинник вылетает в окно. Следующий выстрел — «тигриный коготь» прошибает дверь, за которой укрылся бунтовщик, и вгрызается ему в грудь. Вопль.
Грохот, грохот, грохот…
Это впереди.
Помпилио наконец-то взял в руки обоих «Близнецов» и прокладывает дорогу сквозь наемников и дружинников. Помпилио неудержим, он снова Хоэкунс. Он стреляет раньше, чем замечает врага. Он всё слышит и всё чует. Он несется вперед, оставляя за собой только трупы. Он убивает, но в его сердце нет места ненависти и злобе — ведь на этот раз он не опоздал. Он успел, а теперь просто уходит. Ему пытаются помешать, и поэтому он стреляет. Только поэтому. Без ненависти и злобы, потому что он не мстит и даже не убивает — он демонстрирует Высокое искусство достижения цели.
Он — Хоэкунс.
Лилиан несет маленького Георга, Длинный — Густава, Генрих бежит сам.
Вулениты прикрывают отступление, но работы у них мало: те бунтовщики, которым повезло пережить прорыв бамбадао, не высовываются, опасны только редкие кретины, которые еще не поняли, что сегодня во дворце демонстрируется Высокое искусство.
— Сюда!
Помпилио вышибает дверь, и процессия оказывается на крыше, которую ощупывают прожекторы «Амуша».
— Мы здесь! — В глубине души Лилиан понимает, что ее жест не имеет смысла, но все равно машет руками.
Ее поддерживают принцы.
— Мы здесь!
До цеппеля метров пятьдесят, но снижаться он не собирается. Дорофеев не хочет приближаться к площади, с которой изредка отвечают из винтовок, и поэтому на крышу стремительно летит «корзина грешника».
— Скорее!
— Я боюсь!
Восьмилетний Георг трясет головой, но уговаривать его некогда. Лилиан забирается внутрь, Длинный подхватывает самого маленького принца на руки и передает девушке.
— Мне страшно!!
Густав и Генрих прыгают сами, следом заскакивают Длинный с Эдди, а остальные ждут следующего рейса.
Корзина начинает подниматься.
— Справа!
— Хня мулевая!
На соседнюю крышу выскакивают несколько менсалийцев, то ли случайно забрели, то ли поняли, как беглецы собираются покинуть дворец.
Вебер прицеливается, и «Вышибала» сбивает первого менсалийца. Остальные укрываются за трубами и открывают огонь по корзине.
— Освети их! — кричит Помпилио.
Феликс еще ругает себя за несообразительность, а рука уже вставляет в камору нужный заряд. Выстрел, и над головами врагов разрывается красная «шутиха-30». Ребята на «Амуше» всё понимают правильно: один из прожекторов перебирается на соседнюю крышу, а один из «Шурхакенов» начинает вдалбливать в нее менсалийцев.
Площадь Святого Альстера пуста, остались лишь два бронетяга, но у них с цеппелем негласная договоренность о нейтралитете.
— Корзина!
— Вижу!
Помпилио запрыгивает в нее первым, за ним вскакивают Би и Хвастун, Вебер хватается за край в тот самый миг, когда корзина уже идет вверх. Вебер смеется, а в следующий миг его поддерживает Помпилио. «Амуш» набирает высоту, скрываясь от выстрелов и ненавидящих взглядов в предрассветных облаках, а из «корзины грешника» звучит веселый смех.
Бамбальеро прощаются с Альбургом.

Глава 9,
в которой всё заканчивается 

«Всё лучше и лучше! Второй день на цеппеле, а я уже попал на войну. На самую настоящую войну, чтоб ее диоксидами попутало!
Пообщавшись с командой, я отчего-то решил, что оказался среди изрядных раздолбаев, людей работящих, но мирных. Но как же всё изменилось, стоило Баззе свистнуть боевую тревогу. Совсем другие люди, чтоб их в алкагест окунуло! Мирные? Ну, да — мирные, пока их не трогают.
Меня определили в противопожарную команду и послали в машинное отделение, сидеть у стеночки в компании одного технаря и одного палубного, и еще велели не путаться у Бедокура под ногами… Ах да, когда я бежал на свое место, увидел Бабарского за „Шурхакеном“ — он из него стрелял! По людям! По людям стрелял, не позволяя толпе приблизиться ко дворцу. Потом я спросил: почему? А он плечами пожал: „Мое место в боевом расписании“. Команда на „Амуше“ небольшая, и в случае опасности суперкарго должен быть при деле. А кок сидел за другим пулеметом…
А еще мне сказали, что придется научиться обращаться с „Шурхакеном“, чтобы при необходимости заменить раненого стрелка. Ну, я-то ладно, а вот тебе, Энди, будет не по себе…»
Из дневника Оливера А. Мерсы alh. d.

Вулениты разместились в одном из кубриков. Цепарям, конечно, пришлось потесниться, но никто не жаловался, понимали, что ребята свои, а значит, нужно потерпеть. Вещи, включая честно заработанное золото, братья Доброй Дочери доставили на «Амуш» перед самым его отходом, и теперь они лежали в одной из кладовых Бабарского. Проверять сохранность Вебер не стал, знал, что гостей Помпилио на «Амуше» не обманут, но кладовую навестил. Оставил оружие, переоделся в чистый дорожный костюм и свежую рубашку и только после этого направился в арсенал.
— Выпьешь?
— С удовольствием. — Вебер повесил шляпу, которую снял еще до того, как вошел в комнату, усмехнулся и пояснил: — Устал.
И провел рукой по белым волосам, то ли приглаживая, то ли пытаясь отыскать привычную шляпу, без которой настоящие вулениты чувствовали себя полуголыми.
Помпилио указал на приготовленную Валентином бутылку коньяка, и наемник плеснул янтарную жидкость в два бокала. Один взял себе, другой подал адигену.
— Ваше здоровье, мессер.
Коньяк мягко проник внутрь. Не обжег, но согрел, расслабил, тихонько прошептал: «Всё закончилось» и предложил поискать кресло помягче. Предложил плюхнуться в него, закрыть глаза и уснуть часиков на двадцать.
— Хорошо…
— Как бамбини?
— Взяли бутылку бедовки и попросили не беспокоить до… — Вебер улыбнулся: — Куда мы направляемся?
— На Свемлу, потом на Каату.
— Попросили не беспокоить до Кааты. На Свемле нам делать нечего.
— Вот и хорошо, — рассмеялся Помпилио. Он тоже переоделся, сменил забрызганный кровью месвар на повседневный, серый, расшитый черным узором. Человек несведущий мог назвать одеяние скромным, однако Вебер узнал переливчатый аханский шелк — одну из самых дорогих тканей Герметикона. — Как тебе Заграта?
— Мы очень хорошо заработали, — ровно ответил Феликс.
— Я говорил, что так будет.
— Я помню, мессер. — Вебер глотнул коньяка. — Спасибо.
— Нет, Феликс, тебе спасибо. — Помпилио стал серьезен: — Я благодарен, что ты согласился сопровождать меня. Ты очень помог.
Больше ни слова, потому что этот бамбадао был адигеном, но Вебер понял, что отныне имеет право на одну просьбу.
Он выдержал коротенькую паузу, давая понять, что невысказанное услышано, и весело произнес:
— А мне очень помог слух, который запустил Бабарский. Придуманная им история тронула сердце Зопчика и лишила его последних сомнений на мой счет.
— Твоему брату, наверное, икается.
— У моего брата толстая кожа.
Помпилио не приветствовал криминальные связи суперкарго, но при необходимости пользовался ими. Слух о том, что старший брат Вебера попал в пиратский плен, Бабарский пустил еще до того, как Феликс прибыл в Альбург, пустил с Кааты и позаботился о том, чтобы новость добралась до Заграты сразу на нескольких цеппелях.
— Кстати, о Зопчике… — протянул Помпилио. — Мне жаль, что тебе пришлось нарушить слово.
— Я не нарушил, — усмехнулся Феликс. — Мы говорили в три часа ночи, и Зопчик выразился предельно ясно: «с завтрашнего дня». Так что сегодня я имел право поступать по своему усмотрению.
— Но деньги ты взял, — заметил адиген.
— Полагаете, я должен их вернуть?
— Полагаю, они им не понадобятся.
— Полностью с вами согласен, мессер.
Вебер нерешительно посмотрел на бутылку, на опустевший бокал, после чего — на Помпилио. Тот, не скрываясь, бросил взгляд на часы.
— Я вас задерживаю?
— Нужно поговорить с гостями, Феликс, посмотреть, как расположились принцы и Лилиан.
— Вы позволите мне ненадолго задержаться здесь, мессер? — Уйти из переполненной бамбадами комнаты, так и не прикоснувшись к оружию, Вебер не мог. И никакой бамбальеро не смог бы. — Я хочу…
— Ни слова больше. — Помпилио улыбнулся. — Мой арсенал в полном твоем распоряжении, Феликс. Захочешь опробовать какую-нибудь бамбаду — иди на открытый мостик.
— Благодарю, мессер.
И позабывший обо всем вуленит нетерпеливо шагнул к оружейному шкафу.

Лилиан и принцы получили в свое распоряжение две «гостевые» каюты, находящиеся на офицерской палубе «Амуша». Готовили их, правда, только для детей, а потому потребовалась еще одна разборная кровать, но цепари справились быстро. Минут через десять комнаты были готовы к приему гостей, однако они, только что пережившие опаснейшее приключение, укладываться в постели не спешили. Знали, что не уснут.
Помпилио отыскал их в кают-компании. Молчаливых, грустных, но не подавленных. Не сломленных.
Лилиан сидела на диване, держа в руке бокал с вином — об этом позаботился Валентин. Георг и Густав прилипли к окну, зачарованно наблюдая за проносящимися мимо облаками. Будь их воля, они давно выскочили бы на открытый мостик, однако Лилиан запретила принцам покидать гондолу, и мальчишки подчинились. Генрих же занял кресло в углу. От предложенного Теодором чая не отказался, однако выпить его забыл — полная чашка стояла на столике, — и просто сидел, мрачно глядя на гигантскую лапу пришпы.
Или же мрачно глядя в себя.
Или же вновь переживая последние дни и часы. Вспоминая свои поступки и поведение окружавших его людей. Вспоминая дворец, из которого пришлось бежать, и охваченный огнем город. Вспоминая тех, кто хотел его убить. Вспоминая подданных своего отца.
— Я принял решение идти на юго-восток. Там мы успеем поймать точку перехода на Свемлу.
Двери на цеппеле были смазаны на совесть, двигался Помпилио без лишнего шума, а потому его появление в кают-компании стало для гостей сюрпризом.
— Мог бы постучать, — недовольно заметила Лилиан.
— Извини.
— Ты напугал детей.
— Не напугал!
Однако неожиданно прозвучавшая фраза заставила и Густава, и Георга вздрогнуть. Мальчишки повернулись и тут же, как по команде, юркнули к девушке, уселись на диван справа и слева от нее. Мальчишки понимали, что лысый мужчина — друг, что опасности нет, но инстинктивно тянулись к Лилиан. Хотели быть ближе к ней, к молодой и холодной адигене, вставшей между ними и убийцами.
— Присаживайся, Помпилио, — разрешила девушка.
— Благодарю. — Адиген уселся на скрипнувший стул и положил на стол правую руку.
— Правда, что «Пытливый амуш» — самый быстрый ИР Герметикона?
Лилиан знала ответ, а вопрос задала для того, чтобы дети услышали его от главного на цеппеле человека.
— Мы поймали попутный ветер и делаем почти сотню лиг в час, — медленно произнес адиген. — Ни один другой цеппель, даже ИР, на такое не способен.
— Значит, нас не догонят?
— Не догонят, — подтвердил Помпилио.
— Люблю хорошие новости. — Лилиан одарила адигена прохладной улыбкой.
— Нас будут ждать в точке перехода.
Фраза ударила не хуже бамбады.
— Кто?
— Ты ведь сказал, что «Амуш» быстр!
Генрих — единственный из всех, — никак не отреагировал на появление Помпилио, однако сейчас не сдержался. Генрих показал, что участвует в разговоре, а потому адиген ответил именно ему:
— «Амуш» быстр, маленький принц, но они уже там. Нестор отправил цеппели задолго до того, как мы покинули Альбург.
— Он знал, что ты меня спасешь? — удивился Генрих.
— Он умен. — Помпилио улыбнулся. — И он в меня верит.
— И еще он хочет меня убить, — громко произнес наследник.
Лилиан недовольно покачала головой — ей не нравился разговор, — но промолчала. Лишь младших детей обняла, показывая, что готова защищать их от кого угодно.
— Увы, маленький принц, Нестор должен тебя убить, — размеренно произнес Помпилио. — Не думаю, что он хочет, но таковы обстоятельства.
— А что будешь делать ты?
Генрих хотел задать вопрос спокойно, но не сумел совладать с голосом. Дрогнул его голос, выдав терзающий принца страх. Но кто посмел бы обвинить двенадцатилетнего мальчика в проявленной слабости? Уж точно не Помпилио. Который ответил медленно и веско:
— Я постараюсь этого не допустить.
— Потому что у меня твой перстень?
— Да, маленький принц, потому что у тебя мой перстень.
Лилиан удивленно подняла брови, но вновь промолчала. Георг забрался на диван с ногами и принялся что-то шептать адигене на ухо. Густав же внимательно следил за разговором.
Генрих посмотрел на крупный камень, в центре которого переливалось красное сердце, и тихо поинтересовался:
— А если бы перстень остался у отца, ты поехал бы спасать его?
— К сожалению, маленький принц, перстень никак не мог остаться у твоего отца, — печально ответил Помпилио.
— Почему?
Генрих в упор посмотрел на адигена. Он знал, что имеет право на честный ответ, и он его получил.
— Потому что за возврат положена услуга ценою в жизнь, маленький принц. Но это номинал. За перстень можно купить нечто большее. — Помпилио помолчал. — Мой дорогой друг решил, что твоя жизнь и жизни твоих братьев дороже его собственной. Это его выбор, и ты должен отнестись к нему с уважением.
— Но ведь ты мог спасти отца! — выкрикнул Генрих. — Мог!
— Нет, — ответил адиген, глядя мальчику в глаза. — И мой друг это понимал.
Лгал или нет? Какая теперь разница? Ответ дан, и ответ плохой. Совсем не тот ответ, который мечтал услышать принц, совсем не тот.
До этого ответа в душе Генриха еще теплилась надежда, что всё сложится чудесным образом, что быстроходный «Амуш» доставит их к башне, в которой злобные враги держат схваченного короля, что бесстрашный бамбадао ворвется внутрь и освободит пленника, убьет всех, как сделал это во дворце. А потом они с отцом вернутся в Альбург…
Нет.
Ответ на все мечты — нет. Будет ли все по-старому? Нет.
Нет, нет и нет.
А быстроходный «Амуш» доставит их на Каату, где ждут беглецов дальние родственники и большие фонды в местных банках. Они будут жить. Без отца.
— Я не рыцарь из сказки и не герой на все времена, — тихо произнес Помпилио, глядя на Лилиан. — Я просто человек, который задолжал королю услугу ценою в жизнь. Одну услугу, и как только она понадобилась — я приехал. Я сделал всё, но не могу сделать больше, чем могу.
— Ты рыцарь из сказки, — упрямо сказала девушка. — Ты — герой. Хочешь ты того или нет.
На несколько мгновений в кают-компании стало очень тихо.
Помпилио опустил взгляд к полу и молчал. Густав и Георг прижались к Лилиан, а Генрих вернулся к созерцанию перстня.
Показалось, что разговор закончился вот так, на этой тихой ноте, что Помпилио поднимется и отправится по своим делам, но…
— Я должен отдать тебе перстень?
— Нет, — качнул головой адиген, вставая со стула. — Сначала доберемся до Кааты.

* * *

Потерять всё.
Избитая и пошлая фраза. Фраза из трагедии. Громкая, напыщенная, глухая в полной своей безнадежности, жестокая и… какая-то картонная. Она слишком всеобъемлющая, чтобы казаться настоящей. Она подводит итог, ставит точку, а потому театральна. И кажется таковой до тех пор, пока не относится к тебе.
Потерять всё.
Как такое возможно?
Да очень просто. Берешь непобедимую — по загратийским, разумеется, меркам, — армию, ведешь ее на заведомо слабого врага, не слушаешь советников, торопясь продемонстрировать всем свою силу, попадаешь в засаду и… И просыпаешься в плену.
И понимаешь, что кошмар случился наяву. Что ты проиграл не только корону, но и будущее своих детей. Что жизнь твоя, завидная и благополучная, перечеркнута пулеметными очередями, взорвана и растоптана.
Потерять всё.
И сейчас, именно сейчас станет ясно, что ты из себя представляешь.
Генриху II приятно было думать о себе как о сильном и решительном правителе, как о настоящем короле, достойном наследнике великих предков. Он свыкся с этой мыслью и, даже потерпев сокрушительное поражение, не планировал расписываться в слабости. Его всю жизнь звали Гордым, и он собирался доказать, что не зря.
Доказать самому себе, потому что другого судьи у него сейчас не было.

…Посетитель вошел без доклада.
Распахнул дверь, уверенно прошел в комнату, придвинул к койке стул, уселся и мило улыбнулся:
— Добрый день.
— Директор-распорядитель Нучик…
— К вашим услугам, Генрих. — Галанит едва заметно кивнул и с преувеличенным вниманием поинтересовался: — Как вы себя чувствуете? Ваша нога?
— Всё в порядке, — отозвался король.
— Может быть, слабость? Дурное настроение? Не стесняйтесь, Генрих, расскажите. На борту есть медикус, он поможет.
Барон буквально излучал радушие.
— Раньше вы не забывали добавлять «ваше величество», Нучик, — заметил король.
— Потому что раньше вы имели на это право, Генрих, — самодовольно объяснил галанит.
Раньше. До того, как потерял всё. В прошлой жизни, перечеркнутой пулеметными очередями.
Нучик не скрывал животной радости от падения Генриха. Он пришел только для того, чтобы насладиться победой, чтобы втоптать в пыль ненавистного короля, унизить его. И Генрих не испытывал ни малейшего желания подыгрывать галаниту. Но и отказаться от разговора не мог.
— Я должен был догадаться, что за всем происходящим стоит Компания.
— Но вы не догадались, Генрих. Вы не догадались и проиграли. Теперь вы никто. И даже больше чем никто. Теперь вы неудачник, который…
— Думаете, Нестор будет менее твердым правителем, чем я?
— О какой твердости вы говорите? — искренне удивился Нучик. — Всё дело в жадности, милый Генрих, и только в ней. Вы потребовали слишком большую долю, несуразно большую, учитывая ваше положение мелкого правителя захудалого мира, и мы посчитали, что смена политического климата обойдется дешевле. — Галанит подался вперед: — С кем ты решил соперничать, а? Планеты, вроде вшивой Заграты, для Компании даже не завтрак — легкая закуска.
— Вы ввергли Заграту в хаос…
— Выплывет. Наверное.
— … и всё ради нефы?
— Ради золота и власти, кретин, — презрительно скривил губы Нучик. — А нефа поможет… И дело не в ней, Генрих, а в огромном, в безумном ее количестве. Заграта пропитана нефой, копни лопатой — и она потечет. А учитывая положение Заграты, она — настоящее золотое дно. — Барон прищурился. — Двигатели внутреннего сгорания сулят невероятные перспективы: автомобили, аэропланы, мотоциклы, танки… Они перевернут Вселенную, изменят устройство миров и расклад сил. Но им требуется нефа, а эта хитрая субстанция встречается почему-то не на каждой планете. Вот почему нужна Заграта — от нее зависит будущее. Мы исследовали субэкваториальные континенты, те, что в основном состоят из пустынь, и тоже обнаружили нефу. Миллиарды тонн нефы! Ты сидел на золоте, Генрих, и даже не подозревал об этом. — Галанит рассмеялся: — Но теперь это не твоя забота.
— А Нестора, — протянул король.
— Не волнуйся, твоему мятежному кузену весь пирог не достанется. Загратийцы ненавидят адигенов.
— Не понял, — насторожился король.
— Ты ведь ничего не знаешь! — Нучик всплеснул руками. — Генрих, твое бездарное правление вызвало волну народного гнева. Истощенные голодом и лишениями люди восстали против бесчеловечной власти кровавого тирана. Произошла революция, и в настоящий момент мы наблюдаем за историческим событием: рождением демократической Загратийской республики.
— Нет!
— Да! — Счастливый, как насосавшийся крови комар, галанит потрепал короля по плечу. — Загратийцы выгнали тебя, Генрих, дали пинка под зад! Трудовая партия формирует правительство!
— Нет!
— Да!
Всё не просто потеряно — всё безнадежно испорчено. Рухнувшая династия раскрошила Заграту, переломала устои, расчистив дорогу банде жадных оккупантов. И на фоне такого кошмара его личная драма: потеря короны и власти, показалась Генриху мелкой, совершенно незначительной деталью.
— Отныне Заграта принадлежит Компании! — провозгласил счастливый галанит.
Опустошение. Полное опустошение внутри.
Но король нашел в себе силы спросить:
— А Нестор?
Спросил просто для того, чтобы перестал кукарекать барон. Чтобы с его лица хотя бы на несколько мгновений съехала торжествующая улыбка.
— Мы не собираемся терпеть опереточное «инкийское королевство» этого адигенского выкормыша, — откровенно ответил Нучик. — Он свою роль сыграл — отвлек тебя и разбил тебя. Нестор проложил нам дорогу и вскоре сойдет со сцены. А если не сойдет — мы его задавим. Через пару дней, когда власть Народного правительства установится хотя бы в двух-трех провинциях, оно обратится к Компании с просьбой о помощи, и на Заграту тут же прибудет Второй флот.
— И никто не назовет его появление вторжением…
Адигенские планеты Ожерелья утрутся, потому что давным-давно договорились признавать любые действия законных властей миров. И Компания заполучит весомый плацдарм для экспансии в Северный Бисер. Сколько еще Заграт она собирается перемолоть? Наверное, все…
— Мы взяли твою планету голыми руками, не нарушив ни единой договоренности!
— Вы молодцы, — признал король.
— Я знаю, — небрежно ответил Нучик.
Он имел все основания быть довольным собой.
Генрих вздохнул и негромко спросил:
— Что я должен подписать?
— Ничего.
— Ничего? — Король вздрогнул — такого ответа он не ожидал. — А как же отречение?
— Да плевал я на твое отречение, — грубо отрезал галанит. — Ты считаешься убитым, а подлатать тебя я распорядился с одной только целью: хочу лично тебя повесить, адигенская тварь. — Ноздри Нучика раздулись. — Мне доставит исключительное удовольствие вздернуть тебя, как взбунтовавшегося мужика. Не пуля, не плаха и не яд — позорная петля. Вот твоя участь, Генрих. Ты обгадишься на ней…
— Мои дети? — хрипло спросил король.
Он не боялся смерти. Он знал, что обречен, с того самого момента, как очнулся. И обещание позорной казни его тоже не смущало: Генрих думал, что Нучик сыплет угрозами, преследуя какую-то цель. Специально запугивает. Генрих думал, что галаниты нуждаются в его отречении, что у него есть хоть какой-то козырь, и был раздавлен откровенностью барона. А потому не сдержался, потому вопрос прозвучал громко и жалко:
— Где мои парни?
Не яростный рев, а бессильный рык.
— Мы позаботимся о них.
Нучик постарался ответить мимоходом, однако обмануть короля не сумел. Потому что сейчас Генрих ловил каждое слово сердцем и душой. Потому что сейчас речь шла о том, что было куда важнее его собственной жизни.
— Они свободны!
— Мы позаботимся о них, — процедил галанит. — Им не скрыться.
— Они покинули столицу? С кем?
Нучик промолчал, буравя короля ненавидящим взглядом.
— Их спас Помпилио? Конечно! Помпилио!
Лгать не имело смысла:
— Да, — хмуро подтвердил галанит.
«Я потерял не все!»
И в этот момент Генрих понял, что значит быть по-настоящему счастливым человеком. Только сейчас. И не имеет значения, что только сейчас: ведь далеко не всякому выпадает удача испытать мгновения полного, безмятежного и всеобъемлющего счастья.
— Мои парни спасены…
— Мы позаботимся о них, — в третий раз пообещал барон.
Но король его не услышал.
Переговоры окончены. Им нечего друг другу предложить, а значит, пора расставаться. Генрих приподнялся на локте и плюнул Нучику в лицо.
— Будь ты проклят, галанит.
Побагровевший барон вскочил на ноги.
— Я обещаю… я клянусь… я лично удавлю твоих ублюдков! Я начну с самого младшего… Я…
— Они у Помпилио! — расхохотался ему в лицо Генрих. — И если ты приблизишься к парням, он отстрелит тебе всё, что сочтет нужным!
Вторая порция королевской слюны растеклась по физиономии галанита, и озверевший Нучик вцепился Генриху в горло.

* * *

«Помпилио сказал, что мы торопимся, а потому приходилось не только выжимать максимум из двигателей „Амуша“, но и ловить попутный ветер. Не спорю: Дорофеев показал себя во всей красе. Он действительно превосходный капитан, чувствующий, или даже предчувствующий, воздушные потоки. Он мастерски менял высоты, перебрасывая „Амуш“ из одного течения в другое, но вот комфортным я наше путешествие назвать не могу. Цеппель дрожал, как похмельный цепарь, и если вы думаете, что изготавливать в таких условиях боеприпасы несложно, то вы ошибаетесь. Меня мутило, я с трудом удерживал равновесие и постоянно хватался то за стол, то за стулья. Я едва не опрокинул „Самовар“, крепко ударился об атанор и разбил три пробирки. Но Помпилио приказал срочно восстановить боезапас, так что приходилось мучиться. А чтобы я не скучал, в лабораторию периодически наведывался Валентин и высокомерно интересовался, почему так мало сделано…»
Из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

— Лево руля на десять!
— Есть лево руля на десять!
— Так держать!
— Есть так держать!
— Руль высоты плюс пятнадцать!
— Есть руль высоты плюс пятнадцать!
Дорофеев командовал, прогуливаясь вдоль окон мостика и не сводя взгляда с облаков: и тех, что приближались спереди, и тех, что охватывали цеппель справа и слева. Он читал загратийское небо, как книгу, и ни разу не ошибся с выбранным направлением, ни разу не позволил «Амушу» снизить предельную скорость.
— Руль высоты ноль!
— Есть руль высоты ноль!
Помпилио следил за действиями капитана из кресла. Идти в каюту адигену не хотелось, общаться с гостями — тоже, и он выбрал мостик, на котором его могли потревожить лишь в самом крайнем случае.
— Мессер!
Спать Помпилио не собирался, но накопившаяся усталость взяла свое — адиген задремал, и негромкий оклик радиста заставил его вздрогнуть.
— Что?
— Вас вызывает Нестор.
— Очень хорошо. — Помпилио выбрался из кресла. — Ты всё подготовил?
— Да, мессер, нужно только нажать на…
— Я знаю, на что нужно нажать. Жди здесь. Нет… Найди Теодора и скажи, что я хочу кофе.
Помпилио прошел в заставленную гудящими приборами радиорубку, взял микрофон, помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями, после чего надавил на кнопку и произнес:
— Это Помпилио, прием.
— А это Нестор, — послышался вальяжный ответ. — Доброе утро, кузен. Собрался на Свемлу? Прием.
— Срочные дела заставляют меня оставить Заграту.
— Да уж, дел ты наворотил.
— Я рад, что ты оценил мои скромные усилия.
— Я не держу на тебя зла, Помпилио, — с прежним спокойствием и даже благодушием продолжил Нестор. — Ты имел право на церемонию. Получилось романтично, но искренне.
— Твое имя опозорено.
— Я отрекся от дер Фунье, — сообщил мятежник. — Оно связывало меня с Каатой, а Загратой, по моему глубокому убеждению, должны править загратийцы. Теперь я Нестор Гуда, надеюсь стать основателем адигенской семьи Гуда. — Нестор тихонько рассмеялся. — Мы еще посоперничаем с Кахлесами, Помпилио, обещаю!
— Будет весело… кузен.
Церемония порицания била не столько по отступнику, сколько по его имени, бросала тень на род, и смыть с семьи позор адиген мог только одним способом — отречением. Он отказывался от имени, оставляя прилипшую к нему грязь, и должен был начинать всё сначала. Чистым, но в одиночку. Помпилио догадался, что Нестор давно подумывал о смене имени, и проведенная церемония лишь ускорила неизбежное. Теперь древние правила соблюдены, Нестор повел себя так, как должен был, фактически признал правоту Помпилио, а значит, мог рассчитывать на нормальное к себе отношение.
— Как отнеслись к произошедшему твои галанитские дружки?
— Посочувствовали.
— Глупцы.
— Ты обо всем догадался?
— Я с самого начала не сомневался, что ты нацелился на всю Заграту, но был удивлен действиями Компании. Почему она тебя поддерживает? Даже младенцу ясно, что ты обязательно ее обманешь.
— Они надеются обмануть меня первыми.
— Зная тебя — а они тебя знают, — это большой риск.
— У галанитов не было выбора, — честно ответил Нестор. Помолчал и продолжил: — Три с половиной года назад геологи Компании обнаружили в Азеанской пустыне колоссальные залежи нефы, и Заграта мгновенно превратилась в лакомый кусок. К Генриху прибыл директор-распорядитель Нучик, объяснил ситуацию и предложил хорошие условия сотрудничества — десять процентов от прибыли. Однако мой гордый, но туповатый кузен потребовал половину, чем изрядно разозлил галанитов.
— Но виду они не показали, — уточнил Помпилио.
— Они приняли условия Генриха, но начинать добычу не спешили, занялись подготовительной работой, а заодно исследовали два других континента.
— И готовили переворот.
— С самого начала, — подтвердил Нестор. — Как только я узнал о наглом поведении Генриха, сразу же отправился на Галану и предложил директорам-наблюдателям помощь. Сказал, что лично меня десять процентов вполне устраивают.
— Но почему они тебе поверили?
— Потому что я пригрозил поддержать своего гордого, но туповатого кузена, — рассмеялся Гуда. — Помпилио, я удивлен твоей недогадливостью.
Весомый аргумент: военный талант Нестора и адигенская его жесткость гарантировали бы Заграте спокойствие. Вместо мятежа — поддержка, и у Трудовой партии не осталось бы никаких шансов.
— Почему же ты не поддержал короля?
— Потому что власть должна принадлежать адигенам, — убежденно ответил Нестор. — Все эти расплодившиеся ханы, короли и президенты должны ежесекундно доказывать, что они достойны своего положения. И стоит им допустить хоть малейшую оплошность, мы обязаны без колебаний брать то, что принадлежит нам по праву. Мы всегда первые, Помпилио, и не мне тебе об этом рассказывать.
Потому что нет ничего глупее, чем убеждать лингийца в превосходстве адигенов.
А потому Помпилио лишь проворчал в ответ что-то неразборчивое, и Нестор, улыбнувшись, продолжил:
— Когда я узнал, что этот кретин Генрих оскорбил Компанию, не заручившись поддержкой Ожерелья, я понял, что должен спасать Заграту. Потому что я — адиген и не собираюсь отдавать галанитам свою землю. Я сказал баронам, что представляю весь юг, что мы терпеть не можем Генриха и хотим установить собственную власть. Я сдал им изобретение, которое вынашивал десять лет. Я убедил их в своей лояльности и нарушил слово, которое моя семья дала предкам Генриха. Я всё это сделал, Помпилио, — да! Потому что не собираюсь допускать на Заграте той вакханалии, что творилась вчера в Альбурге. И еще я не позволю Компании превратить мой мир в безгласную и нищую планету, как они поступили с Дунбегой и Кумрой! Я не позволю, потому что знаю, что нужно Заграте!
На несколько секунд в эфире повисла тишина.
Эмоциональная речь Нестора не оставила Помпилио равнодушным, более того, он предполагал услышать нечто подобное, а потому был не особенно удивлен. Он просто не знал, что сказать, поскольку пока еще — пока! — они находились по разную сторону баррикад.
— Кстати, кузен, спасибо, что обезглавил Трудовую партию, — продолжил, после паузы, Нестор. — Мне докладывают, что в Альбурге царит замешательство.
— Насколько я понимаю, долго оно не продлится, — хмыкнул Помпилио.
— Я направил в столицу бронепоезд и девять пехотных полков. За ними следует эшелон с оставшимися в строю бронетягами и моими наемниками.
— Ты доверился Махони?
— Ни у него, ни у его людей нет никакого желания воевать со мной.
— Я их понимаю.
— Спасибо. — Нестор помолчал. — Но есть пятнышко, которое портит до блеска отполированную кирасу. — Еще одна пауза. — Понимаешь, о чем я?
Маленькое ржавое пятнышко, ценою в жизнь.
— Тебе жаль, что трудовики не решили проблему наследников, — негромко произнес Помпилио.
— Я понимал, что толку от этих горлопанов мало, но всё равно надеялся.
— Я не отдам детей.
— Пообещал Генриху присмотреть за ними?
— Да.
— Как видишь, я не в обиде, — вздохнул Гуда. — Но ты ведь понимаешь, что я жду тебя в точке перехода?
— Понимаю.
— Мы будем драться, Помпилио. Мы с тобой.
— Мы адигены, Нестор, — улыбнулся лингиец. — Нам приходилось драться и ради меньшего.
— Согласен. — Гуда вновь помолчал. — Если выживешь, пообедаем как-нибудь?
— Почему нет? — пожал плечами Помпилио и отключил связь.

* * *

«Судя по всему, налет на площадь Святого Альстера Дорофеев серьезной операцией не считал. Ты сказал, что всё ограничилось объявлением боевой тревоги и прогулкой в машинное отделение. Но тебе всегда везет.
А вот мне пришлось пережить все прелести подготовки к сражению. И, клянусь Гермесом, никто не делал скидку на то, что я новичок.
Закончив с патронташами, я отправился в каюту, чтобы пару часиков вздремнуть — недосып не лучший фон для плодотворной работы, — но в коридоре столкнулся с Валентином и получил от него перечень срочных дел. „Вы впервые идете в бой, синьор Мерса, так что я составил для вас шпаргалку. К следующему разу потрудитесь выучить ее наизусть“.
Видел бы ты его ухмылку, Олли! Не человек, а сгусток презрительного высокомерия!
Он составил для меня шпаргалку!
Скотина!
В итоге вместо отдыха я проверял огнетушители, ремонтные комплекты, кислородные баллоны, баллоны с гелием… Тридцать семь пунктов, Олли! Хороша шпаргалка, да? На три листа!
Пожалуйста, при случае сделай Валентину какую-нибудь гадость…»
Из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

«Энди! Когда ты злишься, ты такой прикольный!»
Из дневника Оливера А. Мерсы alh. d.

* * *

— Да, Помпилио, адигенам частенько приходилось сражаться по дурацким причинам, — вздохнул Нестор, отключая связь. — Жаль, что мы сцепились из-за детей — их кровь ты мне никогда не простишь.
Он посидел в кресле, бездумно разглядывая мерно гудящую радиостанцию, повертел в руке микрофон — словно впервые его увидел, — прикоснулся к паре ламп, хмыкнул и громко произнес:
— Входи!
Дверь немедленно отворилась, и в рубку бочком проник вихрастый очкарик, одетый в мешковатую униформу техника. Официально он числился вторым радистом «Длани справедливости», но занимался не только связью. Точнее — совсем не связью.
— Как твои успехи?
— Прибор нуждается в совершенствовании, адир, но он работает! — с воодушевлением ответил очкарик. — Всё получилось именно так, как я предсказывал: я послал радиосигнал, он отразился от цеппеля, вернулся, и я…
— Где «Амуш»? — прервал энтузиаста Гуда.
— Кто?
Нестор вздохнул, но уточнил:
— Цеппель, за которым я поручил тебе следить. Где он?
Он с пониманием относился к талантливым изобретателям.
— А-а… «Амуш»… — Очкарик запустил пятерню в черные вихры. — Десять минут назад он был в сотне лиг от нас, адир. Я даю слово, что…
— Азимут?
— Он идет с севера.
Гуда покачал головой и с улыбкой пообещал:
— Если «Пытливый амуш» действительно придет с севера, у тебя будет столько денег на продолжение исследований, сколько тебе понадобится.

— Почему ты нас не бросила?
Как ни странно, но этот простой и, в общем-то, естественный вопрос до сих пор не был задан. Во дворце Лилиан оказалась минут за пять до появления бунтовщиков. Успела лишь приободрить принцев, сказать, что будет с ними до конца, и отправилась в тронный зал. Последующие события к разговорам также не располагали: перестрелка, бегство, раскачивающаяся в небе корзина… Оказавшись на «Амуше», Генрих-младший погрузился в размышления: вновь и вновь вспоминал только что пережитое приключение, вспоминал последние часы перед ним и последние дни. Вспоминал бунт. Думал об отце. И только теперь, когда Густав и Георг уснули на диване кают-компании — покидать Лилиан они категорически отказались, — Генрих задал вопрос:
— Почему ты нас не бросила?
— Я спрашиваю себя об этом с того самого момента, как телохранители отказались сопровождать меня во дворец, — усмехнулась девушка.
Она шептала: «Почему?», но продолжала идти по обезумевшим столичным улицам, пряталась от одичавших загратийцев в подворотнях, закрывала руками рот, чтобы не вскрикнуть от страха, проклинала всё на свете, вновь спрашивала: «Почему?» и продолжала идти. Она не искала ответ, потому что пока его не было — была злость. А злость на себя не позволяла ей сдаться. Потому что любой четкий и логичный ответ отправил бы ее в противоположном направлении — в сферопорт.
Потому что гордость и здравый смысл несовместимы.
«Почему?»
Нужно ответить, ибо принц имеет право знать.
— Во всем виновата пчела, — грустно улыбнулась Лилиан.
— Пчела? — удивился Генрих.
Он ожидал любого ответа, кроме этого — непонятного.
— Пчела есть на гербе каждого адигенского рода, — объяснила девушка. — И это ответ на твой вопрос: я не могла уйти, хотя собиралась, потому что я — адигена.
«Проклятый конверт…»
Сейчас, когда все ужасы остались позади, а три бокала вина успокоили взвинченные нервы, Лилиан вспоминала о пережитом с улыбкой. И была абсолютно согласна с определением Помпилио: «Дура. Я вела себя, как дура».
Зато она гордилась собой.
— Остальные адигены поспешили уехать, — хмуро заметил Генрих. Его категорически не устроил ответ Лилиан, уж лучше бы она призналась в тайной связи с его отцом! — А некоторые присоединились к Нестору.
— Присяга, которую твои предки заставили принять адигенов, не подразумевала вассальной преданности, — объяснила девушка. — Будь твой отец даром, адигены были бы обязаны защищать его. А так — нет.
— Мой отец — король. Разве этого недостаточно?
— Власть даров для адигенов священна, это единственные люди, кому они обязаны подчиняться. А ваша семья, по адигенским законам, разумеется, была обыкновенной.
— Альстер I был каатианским даром.
— И потому обязан был основать на Заграте Палату Даров, ибо так гласит закон, — отрезала девушка. — Он был обязан разделить планету на дарства.
— Что привело бы к междоусобицам!
— Возможно, — согласилась Лилиан. — Но адигенские междоусобицы неспособны расшатать мир хотя бы потому, что границы дарств определены навсегда, а две короны носить нельзя. И если бы на Заграте было не одно королевство, а три дарства, одолеть ее было бы в три раза труднее.
Генрих отвернулся и некоторое время размышлял над словами адигены.
Разговор принцу не нравился, совсем не нравился, потому что раны его не то что не зажили — они даже не стали затягиваться. Мысли о потерях кровили душу, вызывая то слезы, то припадки ярости, и слова Лилиан, пусть даже справедливые, заставили Генриха злиться.
— Ты сказала то, что должна была сказать адигена. Вы никогда нас не любили.
— А вы ничего не делали, чтобы это изменить, — парировала девушка. — Наши предки заключили взаимовыгодный договор, а сделка не предусматривает любви.
— Так почему же ты пришла?! — выкрикнул Генрих.
Георг заворочался, и Лилиан укоризненно посмотрела на разбушевавшегося принца. Генрих покраснел:
— Извини.
— Ничего страшного. — Девушка поправила накинутый на самого маленького принца плед, и попросила: — Налей мне вина.
Бутылка стояла на столе. Лилиан могла бы дотянуться, но не захотела, и Генрих послушно поднялся, выполняя приказ. И подал адигене бокал красного.
— Пожалуйста.
— Спасибо.
— Теперь ты ответишь на мой вопрос?
— Теперь… — Лилиан пригубила терпкого и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, ответила. Честно ответила: — Понимаешь, Генрих, мой любимый мужчина — герой. Он смелый и решительный. Он настоящий адиген…
— Как Помпилио? — перебил девушку принц.
— Да, — поколебавшись, ответила Лилиан. — Как Помпилио. — Помолчала и продолжила: — Мой любимый мужчина никогда не позволил бы мне так рисковать, но вчера его не было рядом. Вчера я была одна. Я собиралась ехать в сферопорт. Я хотела ехать в сферопорт, Генрих, очень хотела… А потом я увидела пчелу, вспомнила моего адигена и поняла, что он ни за что не уехал бы…
Принц затаил дыхание.
— И я подумала, что рядом с настоящим адигеном должна быть настоящая адигена, — тихо закончила девушка, не глядя на мальчика. — Извини, Генрих, я вернулась во дворец не ради тебя и не ради твоего отца. Не во имя верности и не во имя чести. Я вернулась во дворец ради себя.
— Мы всё равно этого не забудем, Лилиан, — негромко пообещал принц. — Никто из нас не забудет.
— Это всё пчела, — улыбнулась девушка. — Это всё проклятая пчела.
— Это гордость, — не согласился Генрих. — А моя семья всегда знала в ней толк. — И поднялся на ноги: — Мне нужно пойти на мостик.
— Подняться на мостик, — поправила его Лилиан. — Цепари говорят: подняться на мостик…

— Они ждут, что мы пойдем по прямой, проложим оптимальный маршрут из Альбурга к точке перехода и появимся с запада. Это логично, поскольку у нас было мало времени. Но нам удалось как следует разогнать «Амуш», и я приказал совершить маневр. Мы сделаем дугу и выйдем к точке перехода с севера. — Дорофеев помолчал. — Это единственная хитрость, мессер, которая нам по силам. Всё остальное в руках Добрых Праведников. Если хоть один из них соберется сегодня на Заграту.
— Не будем недооценивать Доброго Маркуса, — улыбнулся Помпилио.
— Поговорите с ним.
— Уже.
— И как?
— Надеюсь, он меня услышал.
Капитан рассмеялся, адиген через мгновение присоединился, и даже стоящий за штурвалом цепарь, воспользовавшись тем, что на него не обращают внимания, улыбнулся. Цепарю нравилось, что старшие офицеры спокойны, это вселяло уверенность.
— Какова погода в точке?
— Если судить по тому, что я вижу… — Базза кивнул на окна. — Внизу — более-менее. Но с половины лиги начинается очень сильный ветер.
— То есть подняться мы не сможем…
Точка перехода представляла собой круг диаметром около пяти лиг, и строить «окно» можно было в любом его месте. Но едва заработает астринг, цеппель должен оставаться неподвижным, если и смещаться, то с минимальной скоростью — иначе астролог не сможет гарантировать надежный захват.
— Будем надеяться, что Галилею хватит времени, — серьезно ответил Дорофеев. — Если маневр удастся, у нас будет минут двадцать: пока нас заметят, пока развернутся, пока подойдут на пушечный выстрел… Вполне достаточно, чтобы построить «окно» и смыться.
— Да, — согласился адиген. — Более чем достаточно. Что Галилей?
— Уже у астринга. Начнет сразу, как только появится возможность.
— Благодарю, Базза.
— К вашим услугам, мессер…
— Помпилио!
Генрих поднялся на мостик первым, однако выбраться из кресла адигена заставил не его приход, а появление девушки.
— Лилиан.
— Адира дер Ти-Нофаль. — Дорофеев расправил плечи и склонил голову.
— Доброе утро. — Девушка оглядела мостик, на мгновение задержав взгляд на облаках, после чего поинтересовалась: — Когда мы выйдем к точке перехода?
Помпилио чуть приподнял брови, но промолчал. Ответил Базза:
— Уже скоро, адира.
— И там будут цеппели Нестора?
— Совершенно верно, адира, — спокойно подтвердил Дорофеев. — Мы в этом уверены. Через десять минут будет сыграна боевая тревога.
Лилиан кивнула, и слово взял Генрих:
— Я хочу знать, под каким флагом мы вступим в бой?
Помпилио и Базза удивленно переглянулись.
— Под каким флагом? — переспросил капитан.
Учитывая обстоятельства, этот нюанс волновал Дорофеева в последнюю очередь.
— Да, — повторил принц. — Под каким флагом?
— Полагаю, под моим, — ответил опомнившийся Помпилио. — Астрологический флот, к которому мы формально приписаны, в данном сражении участия не принимает.
— Мы находимся на Заграте, — напомнил Генрих. — А я в настоящий момент являюсь единственным законным правителем этого мира. Мы должны идти в бой под королевским штандартом.
— Законное требование, — подумав, признал адиген. — Он у тебя есть?
— Да, — ответил принц, вынимая из внутреннего кармана камзола свернутую несколько раз тряпицу. — Он всегда был со мной.
Королевский штандарт. Примерно двадцать на тридцать сантиметров, но исполненный по всем правилам: бирюзовое поле, на котором искусно вышит одинокий меч. Скорее всего, он украшал игрушечную крепость в комнате принца, но ни Помпилио, ни Базза не улыбнулись, они смотрели на флаг с уважением, так, словно Генрих продемонстрировал им настоящее знамя.
Потому что оно и было настоящим.
— Я взял штандарт перед тем, как отправиться в тронный зал, — тихо сказал принц. — Я должен был его взять, и он, как видите, пригодился.
Он мог бы просто выйти к бунтовщикам, мог бы спрятать в кармане нож или пистолет, мог бы сжать в кулаке медальон святого Альстера, но двенадцатилетний принц выбрал свой флаг. И спрятал его на груди, у сердца.
— Ты молодец, — с уважением протянул Помпилио. — Базза…
— Мессер?
— Распорядись насчет флагштока, — приказал адиген. — Пусть Валентин что-нибудь придумает.
— Да, мессер.
Дорофеев вышел в коридор, а Помпилио обратился к Генриху:
— Хочешь принять командование?
Вопрос прозвучал спокойно и по-деловому, в нем не было ни тени насмешки. Адиген показывал, что чтит закон и права маленького принца.
— У меня нет опыта, — ответил Генрих. — И я готов доверить ведение боя профессионалу.
— Благодарю.
— Но есть одно условие, Помпилио, — продолжил принц. — Не очень сложное.
— Я слушаю.
Генрих вскинул голову и твердо сказал:
— Поскольку для меня и моих братьев этот бой может оказаться последним, я не хочу, чтобы нас защищали наемники. Я намерен предложить тебе патент адмирала королевского военно-воздушного флота Заграты. Я написал его и скрепил своей печатью. Он настоящий.
Адиген покосился на девушку:
— Твоя идея?
— Генрих достойный сын Гордого короля, — улыбнулась Лилиан. — Он сам всё придумал.
— Любопытно… — Помпилио вновь посмотрел на Генриха.
— На Заграте никогда не было адмиралов, — произнес принц. — Два импакто и сторожевик трудно назвать эскадрой, поэтому обходились капитанскими должностями. Ты станешь первым, Помпилио. И, возможно, последним.
— Это большая честь, маленький принц.
— Надеюсь, ты не откажешься от нее?
— Но только на один бой, маленький принц, — очень серьезно ответил адиген. — Я присягал своему миру и не собираюсь удваивать обязательства.
— Только на один бой, — кивнул Генрих. — Но на этот бой ты станешь загратийцем.
— Договорились.
Принц вытащил из кармана сложенный пополам лист, на котором он от руки написал адмиральский патент, развернул его, собираясь прочесть, но в этот момент Лилиан бросила взгляд в окно и ошарашенно воскликнула:
— Самолеты!

«Откуда они здесь?! Как оказались посреди океана?! Гермес великий, что же ты делаешь?
Я читал истории о сражениях цеппелей, и все они выглядели обнадеживающе. Как правило, воздушный бой представлял собой артиллерийскую дуэль, ведущуюся на расстоянии одной-двух лиг. Я надеялся, что скорость „Амуша“ позволит Дорофееву грамотно маневрировать и создать „окно“ до того, как наш корабль получит фатальные повреждения. Но самолеты…
Это стая ос, которая набрасывается на неповоротливый цеппель со всех сторон. Они быстры и подвижны. На каждом из них всего один пулемет, но этого достаточно, чтобы доставить крупные неприятности. А самое главное: они могут сбросить бомбу на цеппель и тогда…»
Из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

— Еще выше! Еще!!
— Не успеем!
— Мы быстрее набираем высоту! Машинное отделение!
— Работаем!
— Как же они узнали, что мы придем с севера?
— Неважно!
Дорофеев принял решение мгновенно.
Остальные еще поворачивались к окнам, пытаясь разглядеть замеченные Лилиан черточки приближающихся аэропланов, только реагировали на возглас, только осознавали происходящее, а Базза уже оттолкнул рулевого и дал максимальный угол подъема. И заорал на Бедокура, требуя прибавить. И объявил боевую тревогу.
В первые, самые важные секунды Дорофеев действовал предельно правильно, но при этом — быстро. И правильно, и быстро, подтвердив тем самым, что когда-то его не зря считали самым перспективным пиратом Северного Бисера. Он спас «Амуш» от самой опасной атаки — сверху, однако резкий крен отправил всех цепарей на пол.
— Огневые команды! — Рычание Баззы долетело до каждого уголка цеппеля. — Вы заснули?!
Ответом стали облачка разрывов — заработала носовая пушка.
— Пулеметчики! По десять нарядов получите!!
Самолеты поняли маневр «Амуша» и стали расходиться в стороны, набирая высоту и одновременно окружая жертву. Самолеты торопились — их потолок значительно уступал цеппелю, «Амуш» мог оставить аэропланы далеко внизу, — а потому открыли огонь с предельной дистанции. В ответ врезали «Шурхакены».
— Все на месте, — удовлетворенно пробормотал Дорофеев, прислушиваясь к стучащим пулеметам. — Все пять.
— Сколько до точки?
— Десять лиг.
— Понятно…
Помпилио помог Лилиан встать на ноги и усадил в свое кресло. Заметил поднявшегося на мостик Валентина, в одной руке Теодор держал большую кружку кофе, во второй — королевский штандарт, и поинтересовался у девушки:
— Распорядиться насчет вина?
— Ты серьезно?
— Мы вот-вот войдем в точку, — улыбнулся адиген. — А Галилей прекрасно понимает смысл фразы: «Навести „окно“ предельно быстро!»
Генрих посмотрел на Помпилио даже не с восхищением — с обожанием.
— Я посмотрю, как дети, — решила девушка.
— Тоже правильно, — одобрил адиген и перевел взгляд на Генриха: — Это твой первый бой?
— Да, мессер.
— В таком случае постарайся ничего не упустить.
Дорофеев взялся за переговорную трубу:
— Галилей!
Едва капитан объявил боевую тревогу, Квадрига запустил первый контур астринга и прилип взглядом к ожившему кольцу «дальнего глаза».
— Ну!
Иногда, в десяти случаях из ста, границы точки перехода оказывались смещенными — в астрологических атласах использовались усредненные параметры движения планет, в силу чего координаты вычислялись с небольшими погрешностями, — и Галилей надеялся на счастливый случай. Но… Если в атласе и была ошибка, то смещение точки шло не к северу — появившееся изображение системы Свемлы оказалось плоским, да еще покрытым непонятной рябью.
— Галилей!
Квадрига знал, что времени мало, по голосу Дорофеева догадался, что ситуация хуже, чем ожидалась, но поделать ничего не мог: захват на плоской карте невозможен, второй контур попросту бы не включился. Галилей выругался, подтянул к губам переговорную трубу и хмуро сообщил:
— Мы не в точке!

— Признаться, я ожидал большего, — разочарованно произнес Нучик, не отрывая от глаз мощный бинокль. — С королевской армией получилось и эффектнее, и эффективнее.
— На «Амуше» рано заметили самолеты и быстро приняли правильное решение, — невозмутимо ответил Нестор. — Если бы хоть один аэроплан успел сбросить на цеппель бомбу, мы насладились бы незабываемым зрелищем.
— Но никто не успел.
— Нет.
— И что теперь?
— Теперь «Амуш» оставит самолеты внизу. — Нестор опустил бинокль и с улыбкой продолжил: — Как я уже говорил, барон, технические характеристики современных аэропланов оставляют желать лучшего. Нужны машины, способные быстро набирать высоту и обладающие потолком хотя бы в две-три тысячи метров.
Теоретические изыскания Гуды действовали галаниту на нервы, однако обрывать Нестора он не смел. Слушал и даже отвечал, хоть и неохотно:
— На Галане ведутся необходимые исследования.
— И неплохо было бы оснащать аэропланы хотя бы небольшими пушками, — добавил капитан «Длани справедливости». — Пулеметами цеппель не завалишь.
— Завалишь, если постараться, — не согласился Нестор. — Но стараться придется долго.
— Не забывайте, что нормальные аэропланы появились всего десять лет назад, — пробурчал Нучик. — Всему свое время.
— И нужно развивать радиосвязь, — продолжил Гуда. — Если на каждом самолете будет установлена рация, командование получит возможность управлять сражением, а не оставлять его на откуп летчикам…
— Которые неспособны справиться с плохо вооруженным цеппелем, — хрюкнул Нучик и тоже опустил бинокль. — Как долго продлится бой?
— Как только мы подойдем на пушечный выстрел, события начнут развиваться быстрее, — пообещал Нестор. И обратился к капитану: — Мы в прямой видимости. Как думаете, им понравилась «Длань справедливости»?
— Полагаю, адир, они крайне удивлены.

— Святой Альстер!
— Чтоб меня пришпа сожрала!
— Манявка спорочья…
— Мама!
Последнее восклицание бросил маленький Георг, которого Лилиан за ручку привела на мостик. Сама же девушка ограничилась другим:
— Помпилио! Что это?
— А я все думал, откуда взялись самолеты, — пробормотал адиген, поглаживая правой рукой подбородок. — Всю голову сломал.
— Сдается мне, военно-воздушный флот Герметикона только что устарел, — ошеломленно произнес Базза.
— Пожалуй…
«Длань справедливости» выскользнула из облаков внезапно, явилась лигах в пяти от «Амуша», но даже на таком расстоянии сравнение с пришпой не казалось надуманным.
«Длань справедливости» была огромна.
И грозна.
И огромна.
Две колоссальные сигарообразные оболочки — по шестьсот тысяч кубов каждая, не меньше! — соединялись открытой палубой размером с хорошее поле, с которого взлетали боевые самолеты. Орудийных платформ было немного, однако стояли на них не легкие «Марту», как на «Амуше», а дальнобойные стомиллиметровые пушки, больше подходящие для тяжелого доминатора.
А еще — настолько большие стабилизаторы, что разум отказывался воспринимать их размеры. А еще — гигантские моторные гондолы. Лопасти винтов сделали бы честь любой мельнице, но на фоне невероятного корпуса они казались мизерными. А еще — длиннющие гондолы…
«Длань» была настолько ужасающа в своем величии, что младшие принцы испуганно прижались к Лилиан. Стоящий у двери Валентин крякнул. Генрих отступил к Помпилио, а тот, в свою очередь, как ухватил себя за подбородок, так и не отводил руку, продолжая разглядывать невероятный корабль Нестора. И только Базза ухитрился стряхнуть с себя оцепенение:
— Лево руля на тридцать!
— Есть лево руля на тридцать!
«Амуш» стал стремительно забирать к востоку.
— Нам не совладать с его пушками! Нужно обойти!
Дорофеев догадался, что огромная «Длань» неспособна тягаться с «Амушем» в скорости, и не ошибся: посланный противником снаряд разорвался метрах в пятистах от спешно поворачивающего цеппеля.
— Крутой, но неуклюжий! — Базза врезал кулаком по приборной панели и схватился за переговорную трубу: — Бедокур! Самый полный! Мы уходим!!

— Не уйдут, — спокойно произнес Нестор.
— Они мчатся к точке! — завизжал Нучик. — А мы даже не развернулись!
— Мы почти развернулись, барон, — уточнил Гуда. — И скоро их догоним.
— С нашей-то черепашьей скоростью? Вы смеетесь?!
— Во-первых, им придется остановиться, чтобы создать «окно», — невозмутимо объяснил Нестор. — А во-вторых, вы совершенно забыли о самолетах.
— Э-э…
— Но вы правы, барон: во избежание подобных ситуаций, цеппели класса «Длани» должны действовать при поддержке хотя бы одного быстроходного крейсера. — Гуда сделал пометку в блокноте и деловито распорядился: — Машины на полную. Второе крыло к взлету. Носовым орудиям открывать огонь без приказа…

Точка!
Любимая! Долгожданная! Спасительная!
Изображение стало объемным. Солнце и планеты округлились, налились весом и красками, призывно засияла Сфера Шкуровича, словно намекая: бросай свой «хвостик», Галилей, соорудим интимную связь через миллиарды и миллиарды лиг, соединим через волшебное «окно» далекие миры…
Точка!
Галилей расхохотался, потянулся к трубе, собираясь приказать Дорофееву остановиться, но замер — объемное изображение всё еще оставалось подернутым рябью.
— Не может быть! Не может! Нет!!
Увидев рябь впервые, астролог счел ее обыкновенной помехой, вызванной некачественным соединением, однако теперь, на точке, она означала…
— Галилей!
Она означала, что ему придется и дальше сидеть у запущенного наполовину астринга, наполовину в Пустоте, наполовину в реальности. Сидеть и впитывать в себя ту дрянь, которую выплевывает разогнанный Философским Кристаллом астрелий. Сидеть и надеяться на чудо, потому что выключать астринг Квадрига права не имел.
— Галилей!!
Астролог взялся за трубу и хрипло ответил:
— Не меньше двадцати минут, капитан. По курсу гуляет «Сучий всполох».

Подлая Пустота решила пошутить.
— Двадцать минут?
— Галилей не ошибается.
— Базза, мы можем подняться еще выше?
— Там слишком сильный ветер, мессер! Нас выбросит из точки!
— Лилиан, почему мы не улетаем? — Георг испуганно трясет руку девушки. — Я боюсь!
— Астролог пытается создать «окно», скоро у него получится…
Мостик прошивают пули. Четыре пули. Вылетели из пола, оставив после себя идеально круглые отверстия, и спрятались в потолке.
— «Шурхакены», — невозмутимо сообщает Валентин.
Генрих стискивает зубы и обнимает Густава. Лилиан судорожным жестом гладит маленького Георга по голове и переводит взгляд на своего героя.
Помпилио вздыхает.
Западня.
Пулеметы и пушки «Амуша» не справляются. Им помогают выскочившие на открытый мостик вулениты, стреляют по аэропланам из дальнобойных винтовок, но всё равно: пулеметы и пушки не справляются. Лупят, не переставая, но не справляются. Сбили всего один аэроплан — слишком мало, учитывая размер стаи. Очень мало.
Хитроумные подвески позволяют стрелкам вести огонь почти отвесно вниз, однако изрядный кусок днища все равно остается без прикрытия, и самолеты умело этим пользуются. Они не могут подняться на высоту «Амуша», а потому заходят снизу, резко забирают вверх, расстреливают беззащитное пузо цеппеля, отворачивают и уходят почти безнаказанными. Они атакуют по очереди, один за другим, но их настолько много, что пули прошивают цеппель почти непрерывным потоком. А сзади «Амуш» подпирает неповоротливая махина, продолжающая плеваться аэропланами и ждущая, что цеппель снизит скорость, подставившись под пушечный выстрел.
«Сделай что-нибудь», — беззвучно молит взгляд девушки.
В нем больше нет адигенской холодности, в нем только надежда.
И Помпилио кивает, так же, без слов, отвечая: «Сделаю».
Для тебя, мой загратийский цветок, всё, что угодно.
— Валентин! «Трех сестер» и патронташ! Базза — к штурвалу! Рулевой — приготовить «корзину» на сто метров вниз! Немедленно!
— Что ты задумал?
— Слишком опасно, мессер…
— Галилей потребует остановиться, и у вас будет время меня втянуть! Не подпускайте каракатицу на пушечный выстрел! Всё!
Помпилио выскакивает в коридор.
— Что он задумал? Базза! — Позабыв о детях, Лилиан подбегает к капитану и хватает его за рукав. — Что?
— Мессер прикроет нам пузо, — не глядя на девушку, цедит Дорофеев.
— В корзине?
— Да.
— Но…
— У нас нет другого выхода, адира. Самолеты могут повредить тяговые двигатели или сам кузель. Или астринг. — У капитана ходят желваки. — Если мессер их не отгонит, мы можем остаться здесь навсегда.
Мостик прошивает еще одна очередь.
— Пожар в третьем двигателе!
— Мерса! Не спать!
— А где третий?
— Бегом, придурок! Мы теряем скорость!
Рев Бедокура отбивает у Андреаса всякую охоту продолжать уточнения. Он подхватывает огнетушитель, на котором болтается свеженькая бирка: «Проверено. А. О. Мерса alh. d.», и выскакивает из машинного отделения.
Куда теперь?
— Где третий двигатель?
Нагруженный пулеметными лентами палубный на мгновение замедляет бег, машет куда-то вдаль, уточняет:
— Потом направо…
А в следующий миг уже скрывается из виду, патроны важнее слов.
«Потом направо…»
Мерса соображает, что нужную гондолу он определит по дыму и запаху гари, бежит, куда послали, сворачивает и видит на металлической двери большую цифру «3».
За которой бушует пожар.
Вздыхает, натягивает на лицо респиратор и…
— Гермес великий, не оставь!
Возможно, двигатель неспешно тлеет, а возможно — полыхает. За железной дверью мог скопиться один только дым, а может поджидать такое пламя, что огненный поток долетит до другого борта. Входить в непредсказуемую гондолу страшно, до рези в животе страшно, но… Но страшно сейчас всем: трем пацанам, из-за которых весь этот сыр-бор, и Бабарскому, что сидит сейчас у пулемета, страшно потному Бедокуру, бегающему по машинному отделению, и запертому в астринге Галилею, страшно Помпилио и Дорофееву. Все они идут сейчас по краю, и все стискивают зубы, загоняя страх так глубоко, что даже с собаками не отыщешь. И все они надеются, что не ошиблись с новичком.
— Олли, ты видишь, я иду! — Андреас стискивает зубы, загоняя страх так глубоко, как только может, а потом продолжает: — Я, мать твою спорки, иду!
И распахивает дверь.

Встречный ветер бьет в лицо, сносит корзину, не помогает даже тяжеленный груз.
Дорофеев сбросил скорость, теперь он держит «Длань» на постоянной дистанции, без увеличения, но ветер всё равно силен. Он пробирается под одежду — хорошо, что верный Валентин позаботился о цапе и перчатках, он с удовольствием закрыл бы Помпилио глаза, но их защищают «консервы», и еще он мешает дышать, каждый глоток воздуха достается с огромным трудом.
Ветер — враг.
Но убить его нельзя, и Помпилио выбрасывает ветер из головы, сосредотачиваясь на целях.
Выстрел.
Корзину болтает из стороны в сторону, подбрасывает и резко ведет вниз, прицеливаться не просто… Нет — прицеливаться невозможно, но Помпилио упрям. И он — бамбадао.
Выстрел.
Мощная пуля влетает в двигатель аэроплана, и тот буквально лопается, разлетается на части, и самолет падает вниз.
Выстрел.
Мимо.
Выстрел.
Помпилио отворачивается, перезаряжает «Сестер», делает вдох и снова ищет цели. Он открывает огонь еще до того, как корзину опустили на нужное расстояние, он желает сполна использовать эффект неожиданности, и у него получается. Самолеты летели прямо на него, попадали под крупнокалиберные пули «Трех сестер» и не могли уклониться.
Выстрел.
Четыре машины отправляет в океан Помпилио прежде, чем летчики разбираются в происходящем. Прицеливаться невозможно, но самолеты летят прямо на него, а он бамбадао. Он бьет в двигатели и в пилотов, тратит по три выстрела на самолет, но пока побеждает.
Выстрел, выстрел, выстрел…
И самолеты отступают.

— Что происходит?
— Они спустили «корзину грешника»… — бормочет капитан.
— Зачем? — изумляется Нучик.
— А вы не видите? — огрызается цепарь.
Очередной аэроплан дергается, теряет ход и штопором уходит в океан.
— Летчика достал, — объясняет капитан.
— Мой кузен Помпилио — бамбадао, — произносит Нестор. — Я не думал, что он рискнет на эту безумную вылазку, а потому — восхищен.
— Вы что, гордитесь им? — Галанит в ярости. Он не находит слов. Он готов выплеснуть на ненавистного адигена всю накопившуюся желчь, но успевает опомниться и выпаливает лишь один вопрос: — Вы им гордитесь?
Но в этом вопросе — злоба.
На которую Нестору плевать.
— Да, барон, горжусь, — не скрывает Гуда. — Помпилио делает то, на что не хватило бы духу ни у кого на свете. Он — настоящий адиген.
— Он уничтожает наши аэропланы!
— Разумеется, барон, уничтожает. Кузен Помпилио — превосходный стрелок, а самолеты — прекрасная, очень крупная цель. — Нестор подносит к глазам бинокль, смотрит, как аэропланы кружат на безопасном расстоянии от цеппеля, и цедит: — Надеюсь, теперь эти кретины сообразили, что нужно стрелять по корзине?

— Уходи, уходи…
Галилей не отрывает взгляд от объемной карты. Он превысил все допустимые нормы, он сидит в работающем астринге уже больше тридцати минут, он почти втянулся в Пустоту, почти растворился в ней. Он вытирает рукавом текущую из носа кровь, тут же до крови кусает губу, и рот наполняется солоноватым, а в голове проясняется. Галилей знает, что может потерять сознание в любой момент, но продолжает бормотать:
— Уходи, тварь, уходи…
И крупная рябь превращается в едва различимые черточки. «Сучий всполох» затихает, наигравшаяся Пустота соглашается допустить цеппель к Свемле, и Галилей хватается за трубу:
— Капитан! Стоп машина!
— Пять минут! — орет Дорофеев. — Вытаскивайте мессера!
Лилиан бежит к подъемнику.
Выстрел.
Корзина идет вверх, и Помпилио промахивается. Но он понимает, что это не ветер, а движение, а потому улыбается.
Выстрел.

— Они втягивают корзину!
— Скорее! — рявкает Нестор. — Скорее!
Но грозная «Длань» слишком медлительна. Снаряды не добивают.

— Капитан, время! Точка вот-вот закроется!
— Стоп машина!
Мерса вываливается из мотогондолы, срывает с лица респиратор и счастливо улыбается. У него нет сил возвращаться на пост, нет сил сбросить тлеющую куртку и даже почувствовать боль от ожогов сил нет. Он может только улыбаться и жадно дышать. Так продолжается несколько секунд, после чего алхимик разжимает кулак и гордо смотрит на бирку: «Проверено. А. О. Мерса alh. d.».
Он счастлив. Он не слабак.
Выстрел.
— Скорее! — кричит Лилиан. Ей кажется, что трос наматывается на барабан слишком медленно. Ужасающе медленно. — Скорее!!
Валентин не отвечает, он шепчет молитву, потому что сейчас от него ничего не зависит.
Выстрел.
«Хвостик» вонзается в Сферу Шкуровича, Свемла ждет, но Галилей медлит, ведь капитан сказал — пять минут. Его руки дрожат, глаза слезятся и кровоточат и уши кровоточат. Красное заливает астринг, но Галилей ждет. А потом понимает, что карта начинает терять объем — планеты расходятся…
Выстрел.
Самолет заходит сзади, открывает огонь издалека. Несколько пуль прошивают корзину, но не бамбадао. Помпилио видит отверстия, поворачивается и наводит «Трех сестер» на врага.
Выстрел.
Тяжелая пуля бьет летчика в грудь, вминает в кресло, и мертвые руки тянут штурвал на себя. Самолет забирает вверх, врезается в пуповину, связывающую корзину с цеппелем, и винт рубит трос, а трос рубит двигатель.
— Нет!! — кричит Лилиан.
Валентин белеет.
Изображение Свемлы едва различимо, и Галилей запускает второй контур астринга.
— Где мессер? — орет в трубу Базза.

— Они успели, — шепчет Нестор.
«Окно» втягивает «Амуш» в Пустоту, а корзина летит в океан.

— Где наш мессер?!
Они успели, но не все.

Эпилог,
который является обыкновенным эпилогом, завершающим рассказ о последнем адмирале военно-воздушного флота Загратийского королевства 

«Мы ушли, а он остался.
И осознание этого простого факта ударило гораздо сильнее, чем могла бы врезать Пустота. В разы сильнее. Тем более что Пустота, словно извиняясь за свою выходку, привела наш цеппель на Свемлу всего за две минуты и не показала ни одного Знака. Пустота просила прощения, но изменить ничего не могла.
Мы ушли, а он остался.
Я не видел, как рыдали принцы и Лилиан. Сам не видел, мне рассказывал потом Валентин, потому что я в это время помогал медикусу приводить в чувство Галилея. Сорок минут у астринга — это не шутка, это запредельный удар по организму, самая настоящая „злая вахта“, без скидок, но Квадрига ее отстоял. Мы нашли его в коридоре — скрюченного, грызущего ногти, перепачканного кровью и блевотиной, тихо скулящего, но живого. Хасина вколол ему три кубика какой-то дряни и велел нести в каюту. Сказал, что выкарабкается. А еще Хасина сказал, что Галилей всех спас, и я с ним согласился. Все согласились, потому что если кто и мог отстоять сорок минут у астринга, то только он — приемный сын Пустоты из Тринадцатой Астрологической. Только он…
Извини, Олли, мысли путаются… Ты долго не приходил, накопилось много новостей, а до дневника я только что добрался… Извини… Не было настроения писать.
На Свемле мы не задержались, наняли астролога и прыгнули на Каату. Потом этот парень говорил, что впервые на его памяти переход прошел настолько гладко и быстро. Две с половиной минуты, и никаких Знаков. Он говорил, что Пустота нас любит. А мы кивали и молчали.
Потому что мы ушли, а он остался.
Наш мессер.
Мы распрощались с наемниками — вулениты были такими же мрачными, как мы. Мы распрощались с принцами — их встречал один из каатианских даров. Мы распрощались с Лилиан, я видел ее жениха — ничего особенного. Мы завершили все дела нашего мессера, мы доставили на Каату всех, кого он хотел спасти, и распрощались с ними.
И остались совсем одни.
Кто-то заперся в каюте, кто-то отправился пить — Базза дал сутки на отдых. Кто-то искал компанию, кто-то хотел побыть один, а лично я потратил все это время на размышления.
Я не хотел никуда идти и никого видеть.
Я должен был осознать всё, что произошло. Я должен был разобраться.
Знаешь, Олли, я пришел к выводу, что Помпилио должен был сделать то, что он сделал. И еще мне кажется, он хотел, чтобы всё закончилось именно так, он хотел сбросить с себя груз, который тащил последние годы. Помпилио не искал смерти, но и не сворачивал при виде нее. Он должен был отдать долг, который сам на себя повесил. А кому отдать — знает только Помпилио. Лингиец, адиген, прожигатель жизни, путешественник, командор, бамбадао, а также первый и последний адмирал королевского военно-воздушного флота Заграты.
Наш мессер…»
Из дневника Андреаса О. Мерсы alh. d.

* * *

Расселившись по мирам Ожерелья, а позже — Бисера, люди надолго утратили единый календарь, каковым теперь стал календарь Герметикона. Периоды обращения планет вокруг звезд не совпадали, обитатели каждой из них считали свой мир наиглавнейшим, отказываясь привязываться к календарю соседей, а потому историю человечества принято делить на Эпохи. Данный подход весьма условен, однако ничего лучшего пока не придумано.

Изначальная эпоха

Включает в себя период, когда люди жили в одном-единственном Изначальном мире и лишь мечтали о звездах. К сожалению, время и события последующих Эпох практически полностью уничтожили и память об этом этапе развития человечества, и документы. В настоящее время достоверной информации об Изначальной Эпохе нет. Неизвестно даже местонахождение Изначального мира.

Эпоха Ожерелья

Начало Эпохи: создание Вечных Дыр. 
Окончание Эпохи: первые сведения о Белом Море. 
Продолжительность: приблизительно 400 лет. 

Если строго придерживаться фактов, то Эпоха началась примерно за сто лет до создания первой Вечной Дыры — с обнаружения в Изначальном мире астрелия. Почти век понадобился алхимикам, чтобы изучить уникальные свойства металла, и неизвестно, получилось бы у них, если бы не легендарный Гермес Трисмегист. Под его руководством была построена Вечная Дыра, соединившая Изначальный мир с Бадорией — первой планетой Ожерелья, и человечество вышло во Вселенную.
Поскольку Изначальный мир находился в дальнем рукаве Галактики и около него не нашлось других, кроме Бадории, подходящих для колонизации планет, в следующий мир люди отправились с нее. В течение ста лет было открыто и заселено девять планет, известных теперь как миры Ожерелья, после чего у алхимиков закончился запас астрелия, и экспансия закончилась. Началось освоение новых миров.

Эпоха Белого Мора

Начало Эпохи: первые сведения о Белом Море. 
Окончание Эпохи: прекращение сообщений между мирами Ожерелья. 
Продолжительность: около 4 лет. 

Никто не знает, откуда пришел Белый Мор и почему он, в конце концов, закончился. Зато все знают, что он оставил после себя: ужас, смерть и опустошение.
Белый Мор косил людей десятками тысяч и положил начало второй волне колонизации, вызванной отчаянием и страхом. Сначала власти, надеясь остановить распространение болезни, высылали из миров зараженных, однако эта мера эффекта не дала, и вскоре из Ожерелья побежали все. Перепуганные люди готовы были идти в любой более-менее подходящий для жизни мир, лишь бы оказаться подальше от пожираемого чумой Ожерелья. Астрологи лихорадочно подыскивали планеты и наводили на них Вечные Дыры. Пути назад не было, ибо для двусторонней связи требовалось построить на новой планете Вечную Дыру, а запас астрелия к тому времени закончился. Так вокруг Ожерелья сложился пояс миров, который впоследствии назовут Бисером. По самым скромным подсчетам, в Эпоху Белого Мора люди колонизировали не менее семи десятков планет, однако многие из них до сих пор не найдены.
Именно в Эпоху Белого Мора Ожерелье потеряло три планеты: Старлип, Гермину и Бадорию. Последнее сообщение со Старлипа гласило, что фанатики требуют разрушить Вечную Дыру, что, судя по всему, и случилось. А Старлип был пуповиной, связывающей шесть оставшихся миров Ожерелья с Герминой, Бадорией и Изначальным миром.

Первая эпоха распада

Начало Эпохи: прекращение сообщений между мирами Ожерелья. 
Окончание Эпохи: основание Инезирской династии. 
Продолжительность: около 50 лет. 

Белый Мор ушел, однако напуганные люди долго не решались открывать Вечные Дыры. Они заглушили Сферы Шкуровича и затаились в своих мирах. Неизвестно, сколько бы продолжался распад, если бы не появился Эдуард Инезир, ставший впоследствии Эдуардом I Великим, императором Ожерелья.

Эпоха инезирской династии

Начало Эпохи: основание Инезирской династии. 
Окончание Эпохи: восстание адигенов. 
Продолжительность: около 120 лет. 

Победа в двенадцатилетней войне позволила Эдуарду Инезиру установить власть над всеми шестью мирами Ожерелья. Главной планетой стала Галана, на которой были истреблены все адигены. Именно из галанитов император формировал новую знать — баронов, пытаясь сделать их противовесом своенравным адигенам.
Сначала Империя держалась на силе и полководческом таланте Эдуарда I, который безжалостно подавлял редкие восстания. Затем наступил период относительного спокойствия, дары, как казалось, смирились с наличием верховной власти, что вызвало у наследников Эдуарда Великого ложное ощущение собственного всемогущества. Карлос-Луи II, а особенно его сын, Карлос-Луи III, проводили политику притеснения адигенов, стараясь свести их влияние на жизнь Ожерелья к минимуму, но добились лишь взрыва. Вдохновителями восстания стали дары Линги, воевать с которыми не рисковал даже Эдуард Великий. Началась гражданская война.

Вторая эпоха распада

Начало Эпохи: свержение Инезирской династии, уничтожение Вечных Дыр. 
Окончание Эпохи: возникновение Герметикона. 
Продолжительность: около 150 лет. 

Стратегически план восстания заключался в разрыве коммуникаций и уничтожении оставшихся без поддержки имперских гарнизонов, и этот план был выполнен. Во всех мирах, включая и Галану, на которую высадился специальный отряд повстанцев, прошли успешные атаки. Империя пала, но Вечные Дыры были разрушены. Связь между планетами Ожерелья прервалась, и лишь через сто пятьдесят лет в мире, который теперь называют Герметиконом, отыскали новый способ межзвездных переходов.
Одна из версий гласит, что алхимики Герметикона знают, как восстановить Вечные Дыры, и умеют создавать новые, однако сознательно ограничивают межзвездные перемещения, во избежание появления новой империи.

Эпоха Герметикона (эта эпоха)

Начало Эпохи: возникновение Герметикона. 
Продолжительность (на настоящее время): приблизительно 300 лет. 

Алхимическая школа под названием Герметикон является основой современной цивилизации. Только Герметикону известна тайна обработки астрелия (и, судя по всему, они отыскали источник этого металла), и только Герметикону известен секрет выращивания Философского Кристалла. Тем не менее, за все триста лет Эпохи Герметикон ни разу не проявил властных амбиций, сознательно ограничивая свою роль научными изысканиями и обеспечением межзвездных сообщений.
Кроме того, Герметикон является политическим центром человечества. На планете расположен Сенат Герметикона, который разрабатывает межзвездные законы и разрешает политические споры. Авторитет Сената поддерживает Коалиционный флот, который составлен из боевых цеппелей союзных Герметикону планет, в первую очередь — миров Ожерелья.
Эта Эпоха пока обходится без серьезных войн и катаклизмов. Иногда допускаются ошибки, иногда вспыхивает застарелая вражда, но в целом люди идут вперед, открывают новые планеты и стремятся к лучшему. Эта Эпоха принесла мир.

Словарь

alh. d.  — сокращение от доктор алхимии. Аналогично: alh. b. — бакалавр алхимии, alh. m. — магистр алхимии.
as. d.  — сокращение от доктор астрологии. Аналогично: as. b. — бакалавр астрологии, as. m. — магистр астрологии.
АДИР  (адира) — почтительное обращение к адигенам.
АДИГЕНЫ  (адиген, адигена) — высшая знать Герметикона. Считается, что родословные адигенов восходят к Первым Царям Ожерелья и это делает их не просто знатного, а царского рода и ставит выше любого другого человека. Во всех мирах Ожерелья (за исключением Галаны) адигены обладают верховной властью, являются крупнейшими землевладельцами, а также контролируют самые мощные промышленные и финансовые корпорации.
АЛХИМИЧЕСКИЙ УНИВЕРСУМ  — полное собрание стандартных алхимических опытов и техник. В настоящее время состоит из двадцати томов (десять томов Живого Кодекса и десять томов Неживого Кодекса) и шести томов официальных дополнений.
АСТРЕЛИЙ  — необычайно твердый и тяжелый металл, обладающий рядом загадочных свойств. Использование астрелия лежит в основе межзвездных переходов: из него изготавливаются астринги и Сферы Шкуровича, а раньше — Вечные Дыры. Обработка астрелия, а также способ его добычи являются одними из наиболее охраняемых тайн Герметикона. Согласно легенде, в Изначальный мир астрелий попал в огромном метеорите, который раскопали алхимики. Именно поэтому на девятой планете Ожерелья экспансия остановилась — астрелий закончился. Где его сейчас берет Герметикон — неизвестно, однако недостатка в этом редчайшем металле Герметикон не испытывает.
АСТРИНГ  — разработанная в Герметиконе машина межзвездных переходов. Астринги выполняются из астрелия и предназначены для установки на цеппели. Принцип действия астринга является одной из наиболее охраняемых тайн Герметикона. Известно только, что проявлять свои необычайные свойства астрелий начинает под воздействием Философского Кристалла.
АТАНОР  — алхимическая печь.
АЭ  — класс специализированных цеппелей, которые используются исключительно в Астрологических экспедициях.

БАМБАДА  — официальное название оружия бамбальеро. Бамбады отличаются высочайшим качеством изготовления, надежностью и точностью. Как правило — богато украшены. Бамбады изготавливаются только мастерами, получившими лицензию Химмельсгартна, и, в подавляющем большинстве случаев — по индивидуальному заказу.
БАМБАДАО  — высшая степень посвящения в Хоэкунс. Воин, познавший все секреты Высокого искусства достижения цели.
БАМБАДИР  — средняя степень посвящения в Хоэкунс.
БАМБАЛЬЕРО  — обобщающее название посвященных в Хоэкунс.
БАМБИНИ  — низшая степень посвящения в Хоэкунс.
БЕДОВКА  (сленг.) — крепкий алкогольный напиток.
БЕЛЫЙ МОР  — не поддающаяся лечению болезнь, от которой в свое время погибла примерно половина населения Ожерелья. В организмах тех, кто переболел Белым Мором, но выжил, произошли необратимые изменения, таких людей называют спорки.
БИСЕР  — обозначение многочисленных планет, колонизированных людьми после освоения Ожерелья. Различают Северный и Южный Бисер, деление на которые проходит по условной плоскости Ожерелья.
ВЕЧНЫЕ ДЫРЫ  — первые межзвездные переходы, разработанные, согласно легенде, под руководством Гермеса Трисмегиста. Вечные Дыры были стационарными устройствами, обеспечивающими создание переходов на неимоверно большие, по нынешним меркам, расстояния (в двадцать раз превосходили дальность действия астрингов), и позволяли держать переходы открытыми в течение больших промежутков времени. Все Вечные Дыры были разрушены во время восстания адигенов против Инезирской династии. В настоящее время секрет строительства Вечных Дыр считается утерянным.
ВИЖИЛАН  — класс боевых цеппелей, сторожевой корабль. По сути — артиллерийская платформа, с орудиями 86, 100 или 120 мм. Обладают невысокой (до 40 лиг в час) скоростью и небольшим запасом хода.

ГЕРМЕНОМИКОН  — Свод законов Гермеса. Легендарная книга алхимиков, авторство которой приписывают Гермесу Трисмегисту. Существует ли она в действительности — неизвестно, однако считается, что она хранится в Герметиконе.
ГЕРМЕТИКОН  — некорректная, упрощенная, но получившая широкое распространение и официальный статус форма слова Герменомикон.
В настоящее время слово «Герметикон» используется в следующих значениях:
1. Самая известная алхимическая школа, обладающая рядом собственных университетов и научных центров;
2. Название планеты (и государства), на которой расположена алхимическая школа Герметикон;
3. Вся освоенная человечеством Вселенная.
ГОГЛЫ  — круглые, плотно прилегающие к лицу очки со специализированными для различных работ (как правило — сменными) линзами. Гоглы активно используются представителями различных профессий, но в первую очередь астрологами и алхимиками.
ДАР  — единственный и высший адигенский титул. Вождь, обладающий всей полнотой власти на территории дарства. Считается, что первые дары были выбраны Первыми Царями, а потому их власть священна. Право на власть передается по наследству, в случае отсутствия наследника проходят выборы среди всех адигенов дарства. Закон гласит, что каждый новый мир адигены обязаны делить на дарства, избирать даров и формировать из них Палату. Границы дарств, согласно закону, неизменны, также запрещено владеть двумя или большим количеством дарств одновременно.
ДОБРЫЕ ПРАВЕДНИКИ  — согласно учению Олгеменической церкви — первые правители миров Ожерелья, божьи посланники, научившие людей жить в их новой Вселенной. После ста лет правления Добрые Праведники были призваны Богом, уступили власть Первым Царям и превратились в небесных покровителей своих миров.
ДОМИНАТОР  — класс боевых цеппелей, тяжелый крейсер. Главное вооружение — четыре 100– или 120-мм орудийные установки. Также доминаторы несут 36-мм автоматические пушки, крупнокалиберные пулеметы и запас бомб. Скорость — до 60 лиг в час. Запас хода — до 15 000 лиг.

ЖЕЗАРСКИЙ СПЛАВ  — очень дорогой, но при этом — особо прочный алхимический сплав, предназначенный для изготовления оружия. Использование жезарского сплава позволяет применять особо мощные алхимические боеприпасы.

ЗНАКИ ПУСТОТЫ  — наблюдаемые в Пустоте явления неизвестной природы. Различают Малые Знаки, оказывающие мощное психологическое воздействие на людей («старый друг», «обещание рая» и др.) и Большие Знаки («сучий всполох», «рогатый клещ» и др.), которые атакуют непосредственно цеппель, действуя как природное явление (шторм, ураган, торнадо) или хищное животное колоссальных размеров. В настоящее время защиты от Знаков Пустоты не существует.
ИЛЬСКИЙ СПЛАВ  («металл цеппелей») — прочный, но необычайно легкий алхимический сплав, активно применяющийся при строительстве цеппелей.
ИМПАКТО  — класс боевых цеппелей, легкий крейсер. Главное вооружение — четыре 86-мм орудийные установки. Также импакто несут 36-мм автоматические пушки, крупнокалиберные пулеметы и запас бомб. Скорость — до 70 лиг в час. Запас хода — до 20 000 лиг.
ИР  — класс цеппелей, исследовательский рейдер. Астрологические суда, строящиеся на базе импакто. Располагает отлично оснащенными алхимической и астрологической лабораториями, а также оборудованием для исследования и картографирования поверхности планет и звездного неба. Стандартное вооружение: две 36-мм автоматические пушки, пять 12,7-мм пулеметов. Скорость — до 90 лиг в час. Запас хода — до 30 000 лиг.

КАМИОН  — класс цеппелей, грузовое судно. Грузоподъемность (в зависимости от типа) до 400 тонн. Скорость — до 50 лиг в час. Запас хода — до 15 000 лиг.
КОНСЕРВЫ  (сленг.) — очки характерной формы, которые цепари и летчики используют для защиты от ветра.
КОРОЛЕВСКИЙ УКСУС  — мощный алхимический растворитель, особая смесь нескольких кислот, единственная субстанция, способная растворить Философский Кристалл. Необычайно опасен, хранение и перевозка осуществляются в сосудах из особого стекла.
КУЗЕЛЬ  (кузельный двигатель, кузель) — паротурбинный двигатель, основа транспортной системы Герметикона. Необходимое для работы тепло кузель получает растворением Философского Кристалла в королевском уксусе, в дальнейшем энергия пара преобразуется либо в механическую, либо в электрическую.
КУЗЕЛЬ, Рене  — изобретатель получившего его имя паротурбинного двигателя.
ЛАНДАНГ  — класс боевых цеппелей, десантный корабль. Строится на базе камиона, однако вместо грузовой платформы используется специально разработанная гондола для размещения десанта. Стандартное вооружение: пять 12,7-мм пулеметов. Скорость — до 50 лиг в час. Запас хода — до 15 000 лиг.
ЛИГА  — мера расстояния — 2000 метров. Первоначально человечество использовало меньшую меру — километр (1000 метров), а понятие «лига» использовалось исключительно в воздухоплавании. Однако постепенно, по мере распространения цеппелей, лига стала официальной мерой во всех мирах Герметикона.
ЛИНГИЙСКИЙ СОЮЗ  — политико-экономическое объединение семи миров во главе с Лингой. Одна из наиболее мощных коалиций Герметикона, оказывающая огромное влияние на жизнь всего человечества.

МАРТУ  — 36-мм автоматическая пушка, штатное вооружение боевых цеппелей и цеппелей класса ИР. Дальность выстрела — 3500 м, питание — обоймы по 8 снарядов, расчет — 2 человека.
МЕСВАР  — традиционное адигенское одеяние, он же — парадная форма некоторых армий. Месвар представляет собой длинный камзол характерной формы, детали кроя которого определяются его предназначением (повседневный, парадный, боевой).
МЕССЕР  — почтительное обращение к дару, его сыновьям и родным братьям.

ОЖЕРЕЛЬЕ  — обобщающее название девяти первых колонизированных людьми миров. Тинигерия, Каата, Линга, Андана, Галана, Верзи, Старлип, Гермина и Бадория. Связь с тремя из них (Старлип, Гермина и Бадория) утеряна во время Эпохи Белого Мора, и что на них происходит сейчас — неизвестно. Миры Ожерелья являются наиболее густонаселенными и наиболее развитыми планетами Герметикона и проводят активную внешнюю политику. Каждый мир Ожерелья является центром собственной коалиции миров, самой известной и мощной из которых является Лингийский союз.
ОЛГЕМЕНИЗМ  (Олгеменическая Церковь) — самая древняя и самая массовая религия Герметикона, зародившаяся еще в Изначальную Эпоху. Главная книга Олгеменизма — Три Правды, включает в себя следующие части: Первое Царство, Деяния Добрых Праведников и Пришествие Доброй Дочери. Олгеменизм является официальной религией Ожерелья (кроме Галаны), всех миров, где правят адигены, и большинства планет Бисера.
ОЛГЕМЕН  (олгемена) — последователь Олгеменизма.
ОМУТ  (сленг.) — общее обозначение криминального мира Герметикона.

ПАССЕР  — класс цеппелей, пассажирское судно. Вместимость (в зависимости от модели) — до 500 пассажиров. Скорость — до 60 лиг в час. Запас хода — до 15 000 лиг.
ПЕРВЫЕ ЦАРИ  — легендарные правители миров Ожерелья, пришедшие на смену Добрым Праведникам. Согласно учению Олгеменической церкви, Первые Цари правили людьми сто лет после Праведников, после чего передали власть адигенам.
ПРИШПА ХАМОКСКАЯ —  брынский ящер семейства флу. Хищник. Ареал обитания: вся Хамока, за исключением полярных широт. Очень опасен.
ПУСТОТА  — официальное название пространства между мирами. О том, что Пустота существует, обладает какими-то свойствами и наполнена Знаками, люди узнали лишь в Эту Эпоху, когда на смену Вечным Дырам пришли астринги. Исследования Пустоты практически не ведутся.

РУНДЕР  — тип цеппелей, имеющих форму тора.

СВУЯ  — растение семейства пиктовых. Из его высушенных и подвергнутых особой переработке листьев изготавливают нюхательный порошок, обладающий слабым наркотическим действием.
СПОРКИ  (множ. ч. — спорки) — люди, организмы которых изменились под действием Белого Мора, выжившие потомки зараженных, изгнанных из Ожерелья в резервационные миры. Свойства, приобретенные спорки в результате мутаций, настолько разнообразны, что некоторые даже приписывают им сверхъестественные способности. Это утверждение далеко от истины, однако среди спорки встречаются сильные гипноты.
СТЕРЧ ИГУАССКИЙ  — самый известный хвин семейства камитовых. Ареал обитания: юго-запад Игуасы.
СФЕРА ШКУРОВИЧА  — межзвездный маяк, на который наводят цеппели корабельные астрологи. Представляет собой тридцатиметровую сферу из астрелия, вокруг которой расположены три спиральных кольца. О внутреннем содержимом Сферы известно только то, что там установлен Философский Кристалл соответствующих размеров. Секрет производства Сфер Шкуровича является одной из тайн Герметикона, известно лишь, что их работа (так же, как и работа астринга) основана на прямом взаимодействии астрелия и Философского Кристалла. Астрологический флот бесплатно устанавливает Сферы на все вновь открываемые миры, обслуживания она не требует, однако перезарядку Философского Кристалла (приблизительно через сто лет эксплуатации) оплачивает правительство мира.

ТОЧКА ПЕРЕХОДА  — рассчитанное астрологами место (и время) совершения межзвездного перехода.

УНИВЕРСАЛ  — единый язык Герметикона. Очень сложный, с множеством правил, исключений и непростой структурой. Был выбран в качестве всеобщего именно из-за сложности.

ФИЛОСОФСКИЙ КРИСТАЛЛ  — искусственный минерал, секрет выращивания которого является одной из наиболее охраняемых тайн Герметикона. Философский Кристалл — краеугольный камень энергетики Герметикона. При растворении в королевском уксусе он выделяет огромное количество тепла, что используется в работе кузеля. При взаимодействии с астрелием заставляет металл проявлять свои уникальные свойства и создавать межзвездные переходы.

ХОЭКУНС  (Высокое искусство достижения цели) — разработанное адигенами боевое искусство владения огнестрельным оружием.

ЦАПА  (сленг. ) — утепленная кожаная куртка, входящая в штатное обмундирование цепарей боевого и гражданского флотов.
ЦЕПАРЬ  (сленг.) — профессиональный воздухоплаватель.
ЦЕПОВОД  (сленг.) — капитан цеппеля.
ЦЕППЕЛЬ  — дирижабль, на котором установлен астринг. То есть дирижабль, предназначенный для путешествий между мирами. Делятся на боевые, гражданские и астрологические. По сравнению с обычными дирижаблями отличаются лучшей герметизацией гондолы и большим запасом прочности.
ЦЕХИН  (Герметиконский цехин) — официальная денежная единица Герметикона и Лингийского союза. При общем весе в 12 граммов содержит 10 граммов чистого золота. Считается самой надежной валютой Герметикона, принимается во всех мирах.

ЧИРИТИЗМ  (Чиритская Церковь, Галанитская Церковь) — отколовшееся от Олгеменизма в Эпоху Белого Мора (по мнению олгеменов — еретическое) религиозное течение. Чиритизм отрицает некоторые основополагающие догмы Олгеменизма, но главное его отличие заключается в введении понятия кары господней, отсутствующего в ортодоксальном Олгеменизме. Кроме того, чириты отрицают факт пришествия Доброй Дочери и, соответственно, не признают третью книгу Олгеменизма. Третья книга Чиритизма называется «Правда Божественного Света».
ЧИРИТ  (чирита) — последователь Чиритизма, второй по массовости церкви Герметикона.

ШУРХАКЕН  — 12,7-мм пулемет, штатное вооружение цеппелей. Прицельная дальность — 1800 м. Темп стрельбы — до 600 выстрелов/мин.

ЭФФЕТА  — 86-мм, 100-мм и 120-мм пушка, штатное вооружение боевых цеппелей класса вижилан, импакто и доминатор. Дальность выстрела — до 5000 м.

ЯМАУДА  — люди, обладающие врожденным иммунитетом к воздействию Пустоты и Знаков Пустоты. Из ямауда выходят отличные цепари, однако они не способны смотреть сквозь Пустоту, то есть не могут быть астрологами.

Комикс